Соскользнув с пилотского кресла, он ринулся по узкому коридору обратно в центральный отсек. Отодвинув кого-то из товарищей, трясущимися руками поднял крышку одного ящика, второго… Пусто! Ни одного аккумулятора.

Михаил не знал, какая именно должна быть скорость для отрыва от бетонки ‒ в данный момент он надеялся на интуицию и опыт. А по¬тому начал толкать штур¬вал от себя в надежде приподнять хвостовое оперение над бетонкой. Только в таком положении самолет продол¬жит разгоняться и, в конце концов, наберет нужную для взлета скорость

Сейчас главным было другое: запустить моторы, и пока на аэродроме никого нет ‒ вырулить на бетонную полосу для взлета. И то, и другое представлялось чертовски сложным.

«Главное ‒ оторвать машину от земли и взять курс на юго-восток, к нашим, ‒ рассуждал Девятаев, вместе с Соколовым передвигаясь корот¬кими перебежками к Хейнкелю. ‒ Остальное решим по ходу дела…»

Меж тем, из размозженной головы охранника в разные стороны летели мозги и брызги крови. Тяжело дыша, Кривоногов опустил железяку. ‒ Готов, гад. Раздевайте…

Весь прошедший месяц Михаил посвящал товарищей в тонкости летной работы. Рассказывал о предполетной подготовке машины, о запуске двигателя, о выруливании и взлете. Заодно заранее распределил обязан¬ности: кто свинчивает с рулей высоты ограничительные струбцины, кто снимает с моторов брезентовые чехлы, кто выбивает из-под колес колодки и открывает люк грузового отсека…

— Любовь всегда приговор, ведь твое сердце теперь в руках другого человека. И ты не можешь угадать или предсказать, как именно он с ним поступит.

Сойдемся на том, что все мы немного сумасшедшие, просто сходим с ума по-разному.

Вообще-то я и правда боюсь… боюсь, что не смогу сдержаться. Эта хрень всегда получалась у меня хуже всего. Хочешь — делай. Нравится — бери. Надоело — уходи. Правильно это или нет, я сам определял, сам себе разрешал и позволял, и только на Ане все свелось к ублюдскому «отпусти», потому что так было правильно конкретно для нее.

— Все под контролем, — обрываю серьезно и направляюсь к пруду, сам не слишком уверенный в том, о чем говорю. Контроль возможен в случае, когда за результат отвечает кто-то один, а у меня в уравнении слишком много нестабильных переменных.

Все, что у меня сейчас есть, появилось благодаря ему. Я смогла загадать его, но не разгадать, зато он сделал это со мной в два счета: вывернул наизнанку, очистил от грязи, испачкавшись сам, и исчез. Не знаю, наказание это или освобождение, но представить, что ничего не было, выше моих сил. И если все, что я могу, это помнить или забыть, то, не раздумывая, выбираю первое.

Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как он уехал, оборвав все контакты, и я до сих пор не разобралась, что именно чувствую к нему. Чего больше: влюбленной ненависти или же ненавистной любви? Но важнее всего другое — благодарность, она уж точно искренняя и чистая.

Я повернулся к Кейт, сказал: – Пойди и скажи ей, что через сорок восемь часов я вытащу ее оттуда. – Я не собираюсь ей врать. Где, черт возьми, ты собираешься достать миллион долларов наличными? – бросила она. Я лишь плотно сжал губы. Кейт все поняла. Покачав головой, сказала: – Вряд ли я хочу это знать.

Логан опустился на сиденье, припоминая свою только что состоявшуюся деловую встречу и стараясь совсем уж откровенно не пялиться на молодую женщину, сидящую напротив него. Вытащил телефон и позволил своим мыслям блуждать по собственному разумению. Логан сказал мистеру Хартфилду правду. Ему нравилось убивать людей.

Трубку взяла Дениз. – Кейт поехала в Двадцать седьмой райотдел вместе с Гарри. У нас новое дело. – Какого рода? – Мы защищаем одну знаменитость, обвиняемую в двойном убийстве. «Нью-Йорк таймс» уже прозвала это убийствами в «Тик-Токе»…

Она повернулась на левый бок, хватая ртом воздух. Элли ненавидела себя за это и не хотела, чтобы ее вырвало на этого полицейского. Вот тут-то она и увидела свою левую руку. И поняла, почему та не двигалась и почему так замерзла. Ее левое запястье было приковано наручниками к металлической спинке кровати.

Касательно гражданского судопроизводства могу сказать две вещи. Дело тут можно выиграть и попросту на автомобильной парковке. И ничем гражданским, цивильным, а уже тем более цивилизованным, тут и не пахнет.

Эдди Флинн считал, что система несправедлива и неправомерна, поэтому в нее обязательно должен затереться мошенник, чтобы уравновесить чаши весов правосудия.

Человека по умолчанию считают хорошим, пока он не сделал плохое

Я снова начала давить на педаль тормоза. Однако моя нога проваливалась все глубже и глубже, как будто бы я стояла на краю пропасти. Меня объял страх, нет, не страх, это был ужас! Автомобиль продолжал нестись, как ракета, а я… я была бессильна что-либо сделать. Кажется, я попыталась закричать, но мой голос потонул в гуле двигателя…

Увидев входящего унтер-офицера и фрау из Берлина, о которой уже знал весь гарнизон, солдат с готовностью вскочил на ноги, журнал упал на пол. - Ничего, дружище, сиди, - усмехнулся Отто и, вскинув руку, выстрели солдату прямо в лоб.

Синяя дорожка огня побежала к двери коммутатора, Отто и Майя тем временем уже выскочили на улицу и сели в машину коменданта. Они едва успели тронуться, когда со страшным хлопком вылетели наружу окна телефонного коммутатора. Яркий сноп огня вырвался наружу, полыхнул и исчез. На смену ему возник страшный всепожирающий жар, черная копоть повалила из окна.