– Нож вонзили в правую сторону груди сбоку, и он сломался так, что острие осталось внутри тела. Я заметил его, потому что оно немного торчит: вот поперечное сечение лезвия. О, не беспокойтесь. Конечно, все улики и доказательства сохранятся. Я всего лишь частный детектив, поэтому не трогаю тело. Вероятно, сначала ему пробили голову этим.

— Самый простой и в то же время благородный выход. Приехать и охранять Виолетту, пока она от вашей заботы сама не захочет сбежать. — А знаете, пожалуй, мы именно так и поступим! Уж мы ее окружим вниманием! Она у нас попляшет!

Нет ли у вас фотографии вашего мужа, где он, так сказать, посвежей?

Плохой спуск может свести на нет счастливое восхождение.

Если, проснувшись, вы обнаружили, что у вас ничего не болит, знайте, что вас уже нет среди живых.

Поступки в человеческой жизни похожи на еду, а мысли и чувства — на приправы. Плохо придется тому, кто посолит черешню или уксусом польет пирожное…

Мысли при соприкосновении со словами точно так же быстро гаснут, как слова при соприкосновении с мыслями. Нам остается только то, что сможет пережить это взаимное убийство.

Все учили нас только работать, и никто — жить.

Один из верных путей в истинное будущее — это идти в том направлении, в котором растет твой страх.

– Следующее убийство произойдет на Манхэттене девятнадцатого августа, – закончила свою мысль Дани. – То есть завтра. – Блин! – выругался Чапмен. – Вероятно, прямо сейчас, пока мы здесь сидим, преступник выслеживает очередную жертву!

Тридцать убийств – это более чем достаточно, чтобы посеять во всем городе панику. – Об этом станет известно всем, – пробормотал Ву. – Рано или поздно информация просочится.

– Ты хочешь сказать, человек, страдающий непреодолимым влечением. – У следователя потемнело лицо. – Им движет какая-то мания. Дани выразила вслух невысказанное заключение, повисшее в воздухе: – А это значит, что он никогда не остановится.

Коннер понял, что ему предстоит воспользоваться своими уникальными способностями, чтобы тщательно изучить Вегу, найти ее слабые места и сыграть на них. Она даже не догадается о том, что он к ней подкрадывается. Об этом не догадывался никто – до тех пор, пока не становилось уже слишком поздно.

Дани не могла с этим поспорить. Нераскрытые преступления серийного убийцы имеют приоритет по сравнению с обособленным убийством, закрытым десять лет назад. – Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам его схватить. Она не стала добавлять, что параллельно займется расследованием дела своего отца.

Чапмен посмотрел ей в глаза: – Вы предлагаете мне сделку. – Я скажу, имеете ли вы дело с серийным убийцей, – кивнула Дани, – а вы позволите мне ознакомиться с делом об убийстве Серхио Веги.

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели. Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне, схватил ручку и рявкнул: – Сколько месяцев, Айрин? Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила: – Я что, больна? Меня никто не удостоил ответа. Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья. – Два. Может быть, три.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх. – Значит, она на подозрении? – В настоящий момент – во главе списка. – А правило номер два? – Выждав, наносите решающий удар.

Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел… Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично… В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить. И это, конечно, было первой ошибкой.

Маньяк, убивающий ради удовольствия, садист, возможный импотент, хорошо знакомый с литературой о серийных убийцах как в Японии, так и за рубежом, фанат какой-то британской рок-группы и ярый геймер. Это мое внутреннее «я», моя психология, подсознание, истинная форма монстра, скрывающегося во тьме моего разума. Спасибо, эксперты. Они не рассказали мне ничего из того, что я хочу знать.

Стоя по обе стороны стойки микрофона, Человек-ножницы А обращается к Человеку-ножницы Б. – Ты – чудовище в глубине моей души? – Это ты – чудовище в глубине моей души! – Вранье! – Чего?! – Ах ты ублюдок! Они начинают драться. Тьма. Чудовище. Есть ли тьма и чудовище в моей душе? Я закрываю глаза и ищу.

– Есть основания полагать, что преступник проводит довольно тщательное предварительное исследование жизни будущих жертв. После совершения преступления он не проявляет себя в течение примерно полугода. Это человек с высоким интеллектом, серьезный и никогда не торопящийся. Кроме того, как мы могли понять из нюанса с заточкой ножниц, убийца учится на своих преступлениях.

– … У тебя есть ценная зацепка, не так ли? То, что лежало на земле в парке. Это правда. После встречи с Доктором я встаю с кровати, включаю свет и подхожу к столу. Там лежит небольшой блестящий предмет, валявшийся у ног Юкико. Металлическая зажигалка. Я не курю, поэтому не могу сказать о ней ничего толкового, но она кажется прочной и довольно дорогой. На ее серебристом корпусе выгравирована буква

– Чик, чик, чик… Появляется третья жертва. Кровь течет, нарастает боль. Люди в панике, люди в ярости, люди боятся – или смеются… – Хочешь остановить меня? – Нет, даже и не подумал бы. – Доктор быстро возвращается к своему обычному, почти детскому тону. – Делай, что хочешь. Все, что пожелаешь. Хотя я подозреваю, что ты не имеешь ни малейшего представления о том, чего хочешь по-настоящему.

У меня буквально не хватает времени, чтобы покончить со всем, и даже в следующую субботу я не захожу в аптеку. Не люблю, когда что-то идет вразрез с графиком, но зато мне не надо снова видеться с Доктором. Этот период имеет еще один плюс. Оба отдела пашут изо всех сил, поэтому никто не заметит, если из издательства вдруг исчезнет какой-нибудь предмет. В моих руках оказывается новая пара ножниц.

Страх смерти — смерти, так часто настигавшей его за последнее время, — при- давал ему силы, и он все-таки умудрился выхватить этот пистолет, и мутнеющий рассудок заставил его на- жимать и нажимать курок, всаживая пули в тело шах- тера, который, и умирая, не отпускал его горла.

— Тьма с вами, с писателем и со штурманом. Но я бы на вашем месте подумал о том, что мы обязаны работать. Ра-бо-тать. Понимаете? Пусть «Сегежа» уле- тает — у нее свои дела. А мы будем править планетой. Мы останемся одни — вам это приходило в голову?

К утру вернулись в ракету и снова вышли на связь. Загребин не спал. Павлыш доложил: — Мы, Геннадий Сергеевич, сделали дырку до центра планеты. И ничего нет. Будем возвращаться. Не возражаете?

— Ну как он? — спросила она у Кирочки, которая взяла поднос из рук Гришки. — Оживает? — Вы же слышали, тетя Миля. — Кирочка показа- ла подбородком в сторону динамика, в котором успо- каивающе журчал голос Павлыша.

— Крысы там побывали? — спросил капитан. Аро ответил: — Да. Если они завладели всей планетой, мы ни- чего не сможем сделать. Крысы — хорошие санитары.

Снимок города, который капитан выбрал для вы- садки, прикрепили к стене. Сверху, с высоты тридцати километров, город казался коротконогим осьминогом, подобравшим половину щупалец. Он обнимал двумя из них полукруглую бухту, упрятав тело между высоки- ми холмами.

Позавчера во время облавы в притонах и подозрительных местах нам попались двое беглых военнопленных…

Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать. — Жить со страхом в душе? — Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей.

Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах.

Думай прямо сейчас, здесь. Ну? Кто дал тебе револьвер? Кто посылает тебя в Швецию на нейтральном пароходе? Какие важные документы ты должен доставить в Генеральный штаб? Кто ваш резидент в Архангельске?»

Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок.

Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор.

Творчество и есть форма недуга, его самая сладкая форма.

И он смеялся, крысоловом себя мнил. Играл на дудочке, твою мать. И ведь шли за ним крысы, еще как шли, по пятам. Шеренга крыс. Но штука в том, что у всех свои дудочки, все дудят, и все радуются, что за ними другие идут. А дудочки тех, кто впереди, не видны и не слышны в этом гвалте. Полчища крыс, мнящих себя крысоловами.

Руки были теплые, но не резиновые. Ирочка так и объясняла родителям, почему она не может взять всех желающих: «Я же не грелка, чтобы быть теплой и резиновой одновременно».

Крючок, зажатый в старческих руках какой-то небесной рукодельницы, мелькал, набирая скорость. И пока замысел не исполнен, кажется, что нет никакой связи между происходящими событиями, встречами и расставаниями. Мелькают лица, звучат голоса, перемешиваются краски, дробятся дни на мелкие и незначительные случаи, а потом получается узор... Просто так ниточке выпало.

Полководцем выбирают не умного и сильного, а того, кто умнее и сильнее остальных.

Нет безнадеги. Жизнь подобна кружеву, где петелька за петельку складывается орнамент. Она, как ниточка, вольется в какой-то сложный узор, где тупик – начало нового плетения. И не важно, что его пока не понимаешь. Нужно только каждый день выдавливать по петельке, бросать себя в накид, двигаться вперед и старательно плестись, перекрещиваясь с другими ниточками.

Я скорее сожгу этот город дотла, чем позволю ему забрать ее.

Властный — и в то же время чуткий. Грубый — и при этом нежный. Он отталкивал почти всех, но был предан тем немногим, кого подпускал к себе.

Мое сердце обрело в нем дом еще до того, как я сама это осознала.

Я не рыцарь на белом коне. Но я убью всех твоих демонов, потому что твои демоны — мои.

Он был удивительно откровенен в своих чувствах ко мне. Этот человек мог быть любящим и ласковым, не теряя при этом ни капли своей мужской силы. Отпустить его было бы чистым безумием.