Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернешь, - надо думать о том, что еще можно изменить.

Нам ведь мало кто писал. В основном то, что мы показывали, рождалось как импровизация — на бегу, в застолье, по дороге на гастроли, на рыбалку....

Конечно, сейчас юмор перестал быть художественным, тонким и изящным. В моде юмор тупой, тупой и еще тупее.

И когда Михаил Державин на экране раздвигал перед собой эти блестящие висюльки: «Открыт наш кабачок...» — думаю, не будет преувеличением сказать, что вся страна замирала.

Нужно вовремя осознать, что ты счастливый обладатель редкостного билета на бал под названием «Жизнь», который достался далеко не каждому желающему.

С появлением в Москве первых каменных зданий началось постепенное вытеснение из города деревянных строений с заменой их каменными и кирпичными. Этот период длился более пятисот лет, вплоть до начала XX века, когда строительство деревянных домов в Москве практически прекратилось.

Сегодня в разных районах Москвы еще сиротливо стоят отдельные старинные деревянные постройки. Судьба этих домов внушает тревогу, и здесь большие претензии у общественности и активистов «Архнадзора» имеются к органам охраны памятников, которые должны контролировать состояние деревянной архитектуры в Москве.

Деревянное строительство на Руси издревле велось по артельному принципу. Будущий застройщик начинал с того, что находил и нанимал для работы артель. Это был решающий момент при начале возведения дома или церкви. Артели были специализированные – плотники, каменщики, кровельщики, печники… Универсальных артелей не существовало, что легко объяснимо

Самые ранние сохранившиеся деревянные памятники жилой архитектуры в Москве относятся к XVIII столетию. Объясняется это главным образом частыми пожарами. Они «пожирали» иногда целые районы города

Когда возводишь на пьедестал любовь к мужчине, тебе самой уже не остается там места и приходится либо балансировать на самом краю, либо пятиться. В любом случае падение неизбежно. И чем выше возведен пьедестал, тем больнее падать, тем катастрофичнее последствия.

Память необходима, чтобы удержаться от новых ошибок <...> И если даже хочется о чем-то забыть, делать этого никак нельзя. Память — наш плот из сладких свершений и горечи потерь, радостных встреч и неизбежных прощаний, головокружительных взлетов и болезненных падений. Пока мы помним — мы живем.

Третья волна знаменует собой эпоху, когда Сеть перестанет быть собственностью интернет-компаний. Интернет станет неотъемлемой частью продуктов и услуг, хотя самому Интернету они будут не нужны.

В течение всего 1987 года я "хватал за пуговицу" каждого встречного в штаб-квартире Apple, пытаясь заинтересовать его перспективами зарождавшегося онлайн-рынка. Моя аргументация при общении с ними была достаточно проста. Я объяснил им, что осущесвлять прямую связь с клиентами Apple для предоставления услуг и поддержки значительно проще и дешевле, чем делать то же самое через колл-центры.

Упрощение превращает обычное в удивительное

Своим успехом вы обязаны не только везению

Рисую я как подвыпивший ревун, а мой писательский стиль болтается где-то между труднодоступным и незрелым. Для меня до сих пор загадка, почему мне еще платят.

Самолюбие проскальзывает даже в сердца, служащие хранилищем самой высокой добродетели.

Вежливость — это только отсутствие раздражения, которое прорывается при дурных манерах.

Истинная страсть эгоистична.

Я, видите ли, человек независимый. Почему от меня требуют, чтобы я сегодня думал то же самое, что я думал полтора месяца тому назад? Если бы это было так, мое мнение было бы моим тираном.

Кто оправдывается, тот сам себя выдает.

Стоит только человеку сделать глупость, как он пытается тотчас же сослаться на свои добрые намерения.

Много я видел памятников неизвестному солдату, но ни одного — неизвестному генералу.

Нет пределов и преград для живой русской бабы, не просто коня на скаку остановит, но и задушит голыми руками, если ей это на ум взбредет. Задушит, закопает, подпалит избу и пойдет гулять по матушке-Руси беспощадным Мамаем.

Русская национальная идея проста и ужасна: «Да гори оно все синим пламенем!» Вот наша идея.

Простые радости замечаешь, когда непростых не остается. Непростые люди придумывают себе сами, а простые бог дает.

Любовь — это слабость, уязвимое место, мягкий и нежный кусочек души, за который можно поймать почти любого человека, и сжимать его, выкручивать, чтобы взвыл от боли.

Русский человек — в том числе и чиновник, и бизнесмен — для работы не приспособлен. Он — для подвига. Берлин взять, в космос полететь, хапнуть денег и отвалить в Ниццу — это пожалуйста, а работают пускай немцы с китайцами.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Мир спасет красота.

Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.

Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его!

В самом деле, нет ничего досаднее как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, не глупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно «как и все».

Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота?

Когда созрело яблоко и падает, — отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его? Ничто не причина. Все это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие.

Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел.

Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.

Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастье есть только отсутствие этих двух зол.

Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить. Это совсем не то чувство, которое у меня было прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна - она и там все счастье, надежда, свет; другая половина - все, где её нет, там все уныние и темнота... Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив...

Я снова начала давить на педаль тормоза. Однако моя нога проваливалась все глубже и глубже, как будто бы я стояла на краю пропасти. Меня объял страх, нет, не страх, это был ужас! Автомобиль продолжал нестись, как ракета, а я… я была бессильна что-либо сделать. Кажется, я попыталась закричать, но мой голос потонул в гуле двигателя…

Семенов выстрелил откуда-то сверху, с крыши сарая. Кравченко даже не видел, как он туда забрался, — просто в какой-то момент пулеметчик на первом мотоцикле дернулся, выронил оружие и кулем повалился из коляски на мостовую. Мотоцикл вильнул, врезался в стену, фару разнесло вдребезги, и свет погас, оставив после себя только черноту и звон в ушах.

Пули взвизгнули, впились в стену в метре над головой. Кирпичная крошка брызнула в лицо, хрустнула на зубах. Лебедева присела, закрывая голову руками, но Кравченко уже тащил ее дальше, в глубину переулка, туда, где чернел провал подворотни.

Гордеев заворочался на топчане, застонал во сне. Лебедева поднялась, подошла к нему, поправила тряпку, которой он укрылся. Постояла, глядя на него. Потом вернулась к столу, села. — Он умрет, — сказала она тихо. — Если не будет нормальной воды и лекарств.

Второй снаряд лег ближе — метрах в шестистах. Третий — в четырехстах. Они рвались справа, слева, сзади, засыпая землю осколками, вздымая фонтаны черной земли, вырывая с корнями гаолян. Кравченко видел, как в двадцати метрах слева стебли взлетели в воздух, перекрученные, изломанные, и рухнули вниз.

И в этот момент что-то отделилось от самолета. Кравченко понял — шашка. Дымовая. Она упала в двухстах метрах от них. Ударилась о землю, подскочила, покатилась. И через мгновение из нее повалил дым — густой, белый, плотный, как молоко. Он поднимался к небу столбом, видимый за километры, заметный с любой точки.

Клетки. Люди в клетках. Голые, худые, с бритыми головами. Они сидели на бетонном полу, прижавшись друг к другу, и смотрели в объектив. Не с ужасом — с тупым безразличием животных, которые уже все поняли.