«Ничего не бойся, я все решу!» Господи, да эти слова хотят услышать от своего мужчины все женщины мира!

- Вы мама Вани или нет? - пискнула девочка, голос у нее дрожал. - Я мама Вани! - устало вздохнула Даная, - что случилось и где он сам? - Ваш сын у меня дома и он напился!

Она сняла упаковку, развязала алые ленты и обнаружила записку, которую муж ей оставил в букете. [...] «У ВАШЕГО МУЖА ЕСТЬ ЛЮБОВНИЦА И ОНА ЖДЕТ ОТ НЕГО РЕБЕНКА»

У нашего мира есть отслоения, словно чешуйки на шкуре серка, и их очень много. Но увидеть их можно, только если «уйти в тень». Для другого чара в состоянии перехода ты будешь просто размытой фигурой. Когда приноровишься, сможешь исчезать, как я, но пока уложи это в голове.

Кому живется плохо, тот, если умный, — молчит, а если дурак — бесследно исчезает. Знакомые посчитают его психом, которого заботливые санитары из цитадели направили куда нужно. Всем помогут. Всех вылечат.

Прошлое лучше оставить в прошлом. Незачем тащить его в настоящее, а тем более в будущее. Ты красивая девушка, Ника, не стоит хоронить себя и гробить жизнь из-за какого-то подонка.

Внутри нее что-то умерло и оборвалось, полетев в бездну отчаяния. Дэрн ее убьет. Здесь и сейчас. С особой садистской жестокостью. А сойдет ему это с рук или нет, ей уже будет плевать — она будет мертва.

Одно дело — идти на смерть по привычке, и совсем другое — верить, что отдаешь жизнь за других, возможно, близких или друзей. В отличие от них, Кас считал, что мертвому нет никакой разницы. Вряд ли те, кто умирали у него на руках, истекая кровью и корчась от боли, думали о великих целях и прочей ерунде — они просто хотели выжить.

Волны разбивались о берег в нескольких футах от нас, и я мог бы остаться здесь навсегда, целуя эту девушку. Под луной. На берегу.

Но, пожалуй, лучше меня никто не знает, что жизнь не спрашивает, готов ли ты к переменам. Она просто тащит тебя по дороге, маршрут которой никому не известен.

– Будете смеяться, Алексей Михайлович, но мне почудилось странное, будто бы я с императором разговариваю. Он отругал меня, велел не сдаваться и, вроде бы, приказал завоевывать какую-то власть. Вашу фамилию назвал, посоветовал обратиться к вам. – Я в курсе. Петр Алексеевич слов на ветер не бросает. Сказал не сдаваться – значит, надо идти вперед.

Страстью Грымова было наблюдение за коллегами, выискивание их слабостей, пороков и прочих разных грешков. Узнав что-либо неприглядное, Валерий Альбертович в кругу коллег мог ненавязчиво намекнуть на это. И он испытывал наслаждение, видя реакцию покрасневшего, вынужденного оправдываться товарища.

– Мама, ты очень изменилась, – начал разговор Павел. – Меня не ругаешь… – Я никого не ругаю, никого ни в чем не виню. Надо просто внимательно посмотреть на себя. Спросить себя, в чем твоя вина, в чем грешен. И, когда ответишь правдиво и честно, поймешь, что не других надо осуждать, а самому стараться стать лучше. Так что, Павлик, присмотрись к себе, пока не поздно. Пока не совершил непоправимого.

Они не знали, что акустик Эдуард Рогинский не только различает звуки самых бесшумных подводных лодок и улавливает движение торпед. В качестве хобби он подслушивал голоса обитателей моря: лязганье челюстей трески, пожирающей своего собрата, полет рыбных косяков, шипение зубаток и палтусов, медленно перемещающихся по дну, молодецкий посвист морских коньков, ангельское пение танцующего планктона.

В город пришла беда! Показалось, что, завидев его приближение, бронзовый Петр попятился назад вместе с пьедесталом. На клумбах поникли анютины глазки. С совершенно ясного неба вдруг ударил гром, и литавры угрожающе бухнули: та-та-та-та-а-а! «Он пришел разорить наш город, вытянуть из него все соки», – хотел, но не мог вымолвить старый дуб.

Гости вошли в дом. Из красного угла на Павла строго посмотрел Иисус. «Не простит», – мелькнуло в голове.

Мы лежим, завернувшись в простыню, в окно льется солнечный свет и это похоже на одно из моих воспоминаний, только лучше.

Я принял решение отдать все тому, что действительно имеет значение, больше никаких полумер. Все или ничего. Вот как надо двигаться вперед.

Когда я ушла от него, то что-то внутри меня сломалось, но теперь я снова чувствую себя цельной. Он сделал меня такой.

Бриэль все забыла, и я могу лишь надеяться, что даже если она никогда не вспомнит о нашем прошлом, она снова в меня влюбится.

Ты само совершенство. Ты слышишь? Это я недостаточно хорош для тебя, Бриэль. Ты – Ева, а я пришел в сад, хотя мне не следовало этого делать. Я здесь, готовый срубить дерево целиком, зная, что искушение не в яблоке, а в тебе. Разве ты не видишь, что я единственный, кто не заслуживает этого момента?

На несколько минут я позволяю себе притвориться, что в моей жизни скоро все само встанет на свои места. Есть такие основы, как восход солнца и появление луны, поэтому я цепляюсь за них, пускай мне и кажется, что все не так, как должно быть.

Я не собираюсь спать в доме, откуда не видно звёзд — они помогают мне пережить ночь. Если вдруг проснувшись посреди ночи, я увижу лишь чёрный как смоль потолок, то тут же ослепну.

Моё тело дано мне духами, и я хочу остаться в горах, чтобы отдать его обратно духам.

Легче всего теряются самые дорогие вещи.

Вы удивительный народ! Ваш танец может убить боевого коня, а музыка — заживить раны!

Если женщина падает от счастья в обморок из-за мужчины, значит, она прожила свою жизнь не зря.

Только обладая знаниями, человек увидит свет этого мира.

Ты как наваждение, – его голос стал низким, горячим, словно обжигал изнутри. – Ты стояла в галерее перед той абстракцией в синих тонах. В платье, которое переливалось при каждом твоем движении. Ты смеялась, запрокинув голову, и солнечный луч играл в твоих ресницах. В тот момент внутри все сжалось.

Но это будет мой выбор и мои ошибки, – голос мой дрогнул, выдав, что он попал точно в цель, в ту самую больную точку, которую я так тщательно пыталась закопать в себе. – Я хочу решать сама. Хочу ошибаться сама.

Впервые за долгое время между нами не было ни криков, ни угроз, ни боли. Была лишь хрупкая, зыбкая тишина, наполненная запахом еды и грузом невысказанных слов. И в этой тишине таилась новая, неизведанная опасность – опасность начать видеть в нём человека.

Давай заключим сделку. Один вопрос – один ответ. Ты – мне, я – тебе. Прямо здесь. Осмелишься или будешь дальше прятаться за колкостями?

Людям всегда тяжело слышать истину, – его голос донёсся до меня спокойный, будничный, словно он комментировал погоду. Он даже не повернулся, продолжая смотреть на реку. – Особенно если это касается их самих.

Ты единственная, кто свёл меня с ума и вскрыл все мои тёмные стороны.

Мы стояли нерушимой скалой, впитывая шторм. Я и мои Хранители.

Путь мести всегда предрешен. Он ведет к крови и поражению.

Ты послана либо спасти меня, либо погубить.

Я боюсь не тебя, а за тебя. Я готов тысячи раз умереть от твоей руки.

Магия меча не обуздана. Нам остается только гадать, как именно он влияет на своего хозяина. [...] храбрецы становятся безумцами, безумцы становятся убийцами.

Никто не знает, как именно Меч избирает хозяина и почему одним дарует магию, а других отвергает. Кто-то считает, что весь его путь предрешен и ищет он одного-единственного. Но разве можно просчитать все до мелочей?

Он чует их запах, как хищник, как акула чует запах крови. И история повторится, Лори, она будет повторяться каждый раз. Схема будет той же, она будет циклична, как восход и закат солнца.

Теперь-то Лори, естественно, знает, что драгоценное, интимное и прекрасное воспоминание о том, как она рассказывает Роберту, что у них скоро родятся близнецы, ничего не стоит. Это пшик. Ноль. Зеро. Теперь она знает, что он встречался с той в тот период, когда она сообщила ему радостную весть.

Адреналин – вот твой лучший друг при убийстве, он побуждает тебя двигаться вперед, и именно он помогает мне в настоящий момент собраться – я мало спал, и в моих галлюцинациях подушки превращаются в «Биг-Маки».

Закон, конечно, это закон, и, к сожалению, в подобных случаях он не всегда делает различия. Но я все равно не люблю насильников. А кто любит, Господи?

Только вот правду имитировать нельзя. Правда существует сама по себе, и у нее есть способы показать себя.

Психопаты становятся такими опытными лжецами, потому что сами верят в свою ложь. Они лгут в первую очередь самим себе. А если ты убедил себя в том, что говоришь правду, это же не ложь, верно?

Расплавленное осеннее золото во взгляде Аки обжигало. Гордость — эту ноту Рика изучила очень хорошо. Именно она не позволила ей до конца раствориться в Таро так же, как сталь с тихим всплеском исчезает под темной водой пруда.

Любовь к другим — это страдание, но тот, кто стремится его избежать, жалок и недостоин. Страдание любви — печальная музыка сердца, а как жить без сердца? В этой утонченной боли заключена справедливая плата за наслаждение.

— Я думала, это пройдет. — Она закрыла глаза, и он обнял ее одной рукой. — Думала, что если войти в бурю, то все закончится. Но оно не кончается… Оно больше океана. Ты — больше океана, больше гор, ты как ночное небо, Таро, такое ослепительно-черное…

Аки остановился, слегка сжал ее пальцы и посмотрел на нее так, что пропали и паруса, и моряки, и пьяная женщина, все еще напевавшая во дворе. Прежде на нее никто так не смотрел. Аки видел лишь ее — встревоженную, недовольную, взлохмаченную девчонку с мечом, замечал в ней что-то большее и не мог насмотреться.