– Зачем тебе это? Ты и так все знаешь, но все равно тянешь это из меня. Ты так развлекаешься? – Я пытаюсь тебе помочь. – А тебя кто-нибудь просил? – Я же твоя подруга… – Харпер – моя подруга с самых пеленок. Она всегда все про меня знала и будет знать, но она никогда со мной об этом не разговаривала. Она делала вид, будто ничего не происходит. Вот в чем суть дружбы.

– Ты один? – Да, как ты поняла? – Ты впустил меня в дом. Он обернулся и, нахмурив лоб, внимательно на меня посмотрел: – И что с того? Будто я не могу тебя и так пригласить. – Можешь. Но не станешь, – и уже про себя добавила: «Потому что такие, как ты, стыдятся таких, как я».

Даже здесь, даже после такой мерзости в словах обычных пользователей сети сквозила ярость и агрессия. Обвинения в сторону жертвы, призывы к смертной казни. В эпоху господства виртуального общения ты можешь не подозревать, что твои слова, написанные черным по белому, доходят до преступника. Ты желаешь ему смерти, а он уже точит ножи.

Отец семейства умер, мать сошла с ума от горя и забросила воспитание детей. Одни, повзрослев, решили уехать, другие печально закончили свою жизнь, и, в конце концов, охранять дом осталась одна полоумная мать, которая здесь и скончалась. Не знаю, откуда у меня возникало вечное желание все испортить. Я придумывала идеальные жизни, чтобы их разрушить. Становилось ли мне легче от этого? Несомненно.

Полнолуние. Время, когда из гробов и пещер выбираются чудовища. Когда я была маленькой, то очень любила такие истории. В них скрывались тайны и ужас, люди испытывали страх и запирали дома, надеясь, что засовы смогут их уберечь от истинного зла. Тогда я думала, что только среди таких сказочных чудовищ есть зло и ненависть, что только оборотни и вампиры способны причинить человеку вред.

Каждый ученик – это в своем роде Джордано Бруно, и каждая ученица – Жанна д’Арк. Да и вообще все мы, друзья, удивительные, необыкновенные люди. *** Писать надо сердцем, а не ручкой!

На его глазах человек прыгнул в кучу листьев и исчез. Разве нужно еще какое-нибудь доказательство того, что существующая система образования убивает?

Вы расстроены? Пейте кофе. Вам весело? Пейте кофе. Вы умерли? Не беда, подойдите к святому Петру и пошлите его к черту за кипятком, потому что, в конце концов, что это за рай без кофе?

Все лето – это одно большое извинение перед нами. Извинение за то, что нам когда-то было одиноко и страшно, за то, что мы когда-то промочили ноги или подхватили простуду, выйдя на улицу без шапки.

Иногда время ползет со скоростью черепахи, на которой стоят три слона, на которых лежит весь мир… *** Ты даже не представляешь, как много всего еще будет у тебя в жизни! И любовь, и путешествия, и рассеянный склероз!

Вот было бы хорошо, если бы я могла открыть окошко и отдать ветру всю свою грусть, чтобы он унес ее куда-нибудь далеко-далеко, чтобы и не вспомнить было, из-за чего я грустила.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!»

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

А как насчет здравого смысла?! Разве умерший человек может написать письмо? Как это может произойти?

По какой-то причине я решила, что любовь никогда не должна кончаться. «Это как водопровод Японии, — подумала я. — На сколько бы вы ни оставили водопроводный кран открытым, можете быть уверены, вода будет непрерывно течь».

Ты чертовски взбалмошна, но приносишь мне больше покоя, чем кто-либо другой.

Когда ты со мной, я хочу, чтобы ты была сама собой. Это включает в себя возможность показать людям, насколько ты чертовски умна. Не нужно потакать дерьмовым мужчинам. Не нужно быть тихой и покладистой, когда ты со мной.

Я читаю любовные романы. У меня слабость к придуркам.

Я вошел в квартиру и осознал свою ошибку. Они были правы – она сногсшибательна, и меня это бесит.

Райан Шэй очень сексуален. Может, он и робот, но он самый сексуальный робот, которого я когда-либо видела.

Переезд к брату моей лучшей подруги звучит как сюжет, взятый прямиком из одного из моих любимых любовных романов.

Сердцу нельзя приказать, нельзя навязать любовь.

Ничто не заменит любовь и тепло родителей

Разве одно касание может вызывать столько необъяснимых чувств?

Наверное, это черта цыганского характера — делать все, о чем просит твоя душа.

Сейчас все в твоих руках, но я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор. Возможно, я не могу дать тебе беззаботную роскошную жизнь, я не могу тебе дать положение в обществе, но я могу дать тебе заботу, семью и любовь. Это должно перевесить все материальные ценности. Выбор за тобой.

Любовь — это не просто слово. Любовь — это физические проявления, это трепет, это момент неловкости, это румянец на щеках.

Свет вспыхнул, ослепляя. Где-то с грохотом отлетел кусок панели. Это была не турель. Это был небольшой, на гусеничном ходу, робот-разведчик, похожий на те, что используются для инспекции тоннелей. Из его корпуса торчала антенна. Он не был вооружён. Он был… глазом.

Игнат Калинов смотрел своему наставнику в глаза. Он видел в них боль, правду, одержимость, жертвенность. И свою собственную тень. Тень человека, которым он мог бы стать, если бы боль от потери отца и разочарование в системе съело его изнутри, как ржавчина.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном Щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щёку. Время вышло. Пришёл час Протокола.

Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые, коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал.

Ответом был четвёртый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лёд был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья.

Третий разрыв пришёлся точно в центр их крошечной, заблудившейся вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, что только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью.

Крылов перехватил пистолет и вышиб ногой дверь. Шагнув через порог, он увидел связанную Аню Свиридову, которая сидела на стуле и с ужасом пыталась отодвинуться от тёмной фигуры перед ней.