Гораздо интереснее, что готовит будущее.

При свете дня Эдинбург прекрасен, но ночью он полон мистического очарования. Иногда я задаюсь вопросом, почему в Эдинбурге гораздо больше сверхъестественных существ, чем во многих других местах. Наверное, потому что здесь хочется остаться навсегда – живым и мертвым, людям и нелюдям.

Ненавижу свою работу. Ладно, вру. Мне даже нравится. Гибкий график, вкусные тортики, с оплатой все отлично. Вот за убийства монстров мне не платили ни цента. С малышами я ладила, потому что два раза в неделю преподавала детям охотников основы нашего ремесла.

Антону пришлось прислонить Пахома к стенке на время, чтобы вытолкать всех незваных гостей. Пока он будет с ними объясняться или искать подходящий для сенсации эфир, сама сенсация может отдать Богу душу. Поэтому сейчас главное — сделать запись. Наконец он усадил Пахома в кресло напротив камеры, подготовил аппаратуру и скомандовал: — Мотор!

Единственное преимущество, которым она обладает сейчас — это возможность при желании самостоятельно закончить свои мучения и таким образом показать большую дулю Герману и Элле. Только что толку? Во-первых, у нее никогда не было суицидальных наклонностей, а во-вторых, Фишеры хоть и будут раздосадованы, но в итоге найдут новую жертву для осуществления своего замысла.

Еще до наступления рассвета он уже стучал в будку охранника у дома Фишера. Стучал нервно и нетерпеливо, снедаемый пренеприятным предчувствием неизбежной катастрофы. Он не мог поверить, что все произойдет так быстро. Еще вчера Фишер рассуждал о замене. С чего бы? Просто позлить Пахома, или на то были причины?

Вера, с ужасом глядя на безумную, попятилась назад к двери. Смех становился все громче. Вера закрыла уши ладонями и кинулась прочь по длинному коридору, зная, что далеко ей наверняка не убежать.

— Очень часто мы теряем своих родных и любимых, даже не попрощавшись с ними, не сказав чего-то главного. При этом тот, кто продолжает жить, зачастую испытывает тягостное чувство вины, либо сгорает от желания высказать невысказанное.

— Поспи пока. — Черта с два! — Вера скинула плед и резко поднялась. — Ты поспишь, — настойчиво повторил Пахом. И правда, голова у Веры закружилась, перед глазами начали лопаться разноцветные пузыри, а голова Пахома отделилась от туловища и закружилась в воздухе. — Ах ты, засранец! – проговорила она из последних сил. — Подсыпал мне отраву в чай…

Зои начинала убеждаться, что стоит в спальне мейнардского серийного убийцы. Ей нужно уходить отсюда. Она заталкивала одежду обратно, и тут ее внимание привлекло нечто другое. Черные прямоугольные контуры под кроватью. Обувная коробка. Трясущимися руками Зои вытащила коробку и подняла крышку…

Мужчина замешкался еще на секунду, и Майки начал интересоваться, нет ли у него причин мешкать. Не тот ли это человек, которого они ищут? Он повернул фонарик, луч высветил одежду водителя. Его рубашка была заляпана соусом барбекю или чем-то в этом роде. Майки сдвинул луч вверх, к лицу…

Ей хотелось, чтобы она могла вернуться в прошлое и сказать братику: теперь она понимает. Что наконец-то осознала, какой страшной бывает темнота. Потому что в настоящей темноте тебе остается лишь твое воображение.

Соотношение – штука деликатная. Слишком много формалина – и ее тело станет жестким, с ним будет не управиться. Слишком мало – и через несколько лет она начнет разлагаться. Он хотел провести с ней все свои дни до конца. Можно ли экономить на формалине? Что важнее – гибкость или лишние десять лет в его обществе?

Не знай Тейтум заранее, что женщина мертва, он решил бы, что она просто наслаждается солнечным днем. Подойдя ближе, агент увидел, что тело усажено в такую позу, будто женщина закрывает лицо руками.

С каждым глотком щебетание «Агнес» становилось все понятнее. К тому же она, мешая немецкие, английские и японские слова, помогала себе жестикуляцией и даже немножко гримасками – забавно и очень грациозно. Старалась, чтобы гость чувствовал себя свободно, уютно, расслабленно, собственно, затем и нужны хостес.

Шанхайский же опыт говорил, что мастерская еще и прибыль будет приносить, а деньги в их деятельности всегда нужны. И Анна, молчаливая, умеющая быть незаметной, она ведь не только второй радист, она и курьер, каких мало. И на людей у нее чутье. И сходиться с ними умеет. Еще и месяца в Токио не провела, а уже сдружилась с очаровательной девочкой.

Дескать, легкомысленный жуир не может быть серьезным исследователем. Еще как может! Самое забавное, что Рихард даже не притворялся. Ему действительно нравилось все это бессмысленное бурление. И погружаться в цифры – нравилось. А еще он страстно любил мотоциклы, скорость его пьянила, куда там виски…

Так кто она, Агнес Смедли? Агент? Или даже резидент здешней американской сети. Не понять. Хотя Агнес вроде и не скрывалась, не играла в секреты, вроде, вот она, вся перед тобой – а поди прочитай. И постель ничего не меняла. Агнес охотно и страстно окунулась в роман с симпатичным и, главное, умным коллегой, но для нее любовные связи были, быть может, не на десятом, но уж точно не на первом месте.

Россия же приняла его так, словно он был ее потерянным ребенком. «Здравствуй, как хорошо, что ты дома!» Да, дома. Удивительно. Но именно это он и чувствовал – возвращение домой. Здесь даже дышалось словно бы легче. А может, и в самом деле легче: после узких европейских улочек здешние казались странно просторными.