Только дураки помнят успех! Умные помнят неудачи!..

Еще один камикадзе! Обожаю массовые похороны! Это всегда так душещипательно.

А вот я такая! Осел рядом со мной просто образец сговорчивости!

Это было нелегко! Я убил на это вагон дипломатии и три тележки такта!

Ну что я за кладбище эрудиции?

Она мирный человек, но ее бронепоезд стоит на запасном пути. Еще десять фраз, и тебя придется оттирать тряпочкой от магического барьера.

Минут двадцать здорового психоза всей команде обеспечено!

У меня такое ощущение, как будто меня выпотрошили. Поразительно, что способны сделать с тобой слова, они могут разорвать твои внутренности в клочья. «Слово не палка, костей не поломает» — что за дурацкая пословица!

"Жизнь - штука забавная... С кульминационным моментом в виде смерти."

"Иногда, чтобы узнать правду, ее приходится требовать."

— Я никакая не подружка! — зарычала Аннабет. — И, Перси, его акцент кажется тебе знакомым потому, что его голос подобен голосу его матери. Мы убили ее в Нью-Джерси.
Перси нахмурился.
— Я уверен, что акцент не из Нью-Джерси. Кто его...? Оу.
Все стало на свои места. Садовые гномы тетушки Эм — логово Медузы. Она говорила с таким же акцентом, по крайней мере, пока Перси не отрубил ей голову.
— Твоя мать... Медуза? — спросил он. — Чувак... да тебе не повезло.

Каждый город – храм, возведенный трудами людей, всякая работа – молитва Будущему.

- Значит, ты понимаешь такую красоту, как у меня?
- Только такую...

Аннабет задрожала. Ей нравилась здешняя архитектура. Дома и сады были очень красивыми, очень римскими. Но она не понимала, почему красивые вещи должны стоять в одном ряду со злыми историями. Или наоборот? Может быть, необходима история зла, чтобы строить красивые вещи, дабы замаскировать темные аспекты.

Безусловно; передатчики сплетен нисколько не лучше, чем их сочинители.

— Какого черта, о чем ты думаешь? — ее голос звучал довольно взволнованно.
— Я стараюсь не думать, — признался Лео. — Это мешает быть чокнутым.

Война состоит только из плоти и душ простых солдат.

— Когда говорят о войне вообще, — размышляет он вслух, — как будто не говорят ничего. Слова застревают в горле. Мы здесь смотрим на это, как слепые…

— Часы идут себе, даже когда человек остановился навсегда.

– Да, знаю, вы живописец.
– Да, а вы живописны.

...щедроты, запятнанные обманом, не к лицу такому человеку, как ты, ибо когда-нибудь ты будешь силен чистой совестью.

Вопрос: Существует ли зло?
Шри Чинмой: Когда мы используем слово "зло",  наш ум сразу же начинает посматривать на реальность свысока, с чувством превосходства. Но если говорить, что в чем-то воплощено мало света, то у нас появляется возможность, вдохновение, устремление преобразовать это во что-то божественное. Так что лучше всего говорить о том, что в существовании или реальности, которую мы именуем злом,  действует ограниченный свет. В этом случае мы будем пытаться преобразовать ограниченный свет в безграничный.  (стр. 56)

Раньше я боялся потерять память, но теперь был бы счастлив кое-что забыть. Память — как фреска в моей голове. Она делает события вечными, но забывчивость дарит умиротворение. Нужно забывать.

Время бежит быстро. Жизнь проходит быстро.

Существует теория, что большинство людей всю жизнь предпочитают один и тот же тип мужчин или женщин.

Вести себя нужно так, будто твои достижения для тебя не доблесть вовсе, а что-то обычное.

Счастье если оно приходит, то не приходит одно, так же как и беда.

Тем, кто верен в любви, доступна лишь ее банальная сущность. Трагедию же любви познают лишь те, кто изменяет.

Высокоразвитый интеллект уже сам по себе некоторая аномалия, он нарушает гармонию лица.

— Не своди с лезвия глаз, — внушила она. — И можешь проверить бейсбольный счет.
Это скрепило сделку. Хедж решительно кивнул, готовый выполнить свою часть поиска.
— Все верно, — сказал он. — А что, если какие-нибудь гиганты будут проходить мимо...
— Можешь спокойно их уничтожить, — сказал Джейсон.
— А что на счет раздражающих туристов?
— Нет! — сказали они в унисон.
— Ну, что же. Ладушки. Но не задерживайтесь, иначе я приду за вами с сияющей баллистой.

Пайпер рассмеялась. Джейсон убивал так много монстров и спасал мир так много раз, что сама мысль о том, что он потеет над сдачей теста на вождение, казалась нелепой. Она представила его за рулем какого-нибудь старого Линкольна с табличкой «Ученик» на крыше и сварливым инструктором на пассажирском сидении с педалью экстренного торможения.

— Первое июля, — сказала Пайпер. — Календы июля.
— Да. — Джейсон ухмыльнулся. — Римляне бы назвали это добрым предзнаменованием — первый день месяца, названного в честь Юлия Цезаря. Священный день Юноны. Ура.

Они были разные, как рыба и птица. А рыба и птица относятся к секретам друг друга вполне благожелательно. Хотя бы потому, что их не запоминают.

Я выл, я рыдал, я разбрасывал свои внутренности! Я был в ударе!

Недаром Тарарах утверждал, что, как ни уворачивайся от образования, что-то все равно налипнет.

Ну теперь я за русскую разведку спокойна! Верка все разнюхает! Вплоть до того, был ли хомячок у троюродного племянника евойного дедушки и любили ли их мамы вареный лук.

Что называется, отфутболила склочную старушку  в астрал!

И вообще за смертью надо гоняться. Тогда она испугается и убежит.

— Я хотела бы увидеть фонтан Треви, — сказала она.
— Здесь куча фонтанов в каждом квартале, — проворчал Лео.
— Или испанскую лестницу, — продолжила Хейзел.
— Мы, типо, приехали в Италию, чтобы увидеть испанскую лестницу? — спросил Лео. — Это то же самое, что приехать в Китай ради мексиканской еды, разве не так?

Ах, как смешны люди, у которых одна мысль в голове, одна цель, одно занятие в жизни…

Но всё дело в том, что во время бега всегда есть эта доля секунды, когда боль разрывает меня, когда я с трудом могу дышать и когда всё, что я вижу — это пятна цвета — и именно в эту долю секунды приходит боль, она очищает меня. Я замечаю что-то слева, вспышку цвета (золотисто-каштановые волосы, корона из пылающих листьев) — и я знаю, что если поверну голову, то увижу его рядом, смеющегося, наблюдающего за мной, протягивающего ко мне руки.
Конечно, я не поворачиваю голову, чтобы посмотреть.
Но однажды я это сделаю.
Однажды, я сделаю это, и он вернется, и все будет хорошо.
А до тех пор я бегу.

Я думаю, что нам всем необходимы заклинания, истории, которые мы рассказываем самим себе. Они помогают идти вперед, жить дальше.

В конце концов, в этом весь смысл — свобода выбирать, свобода быть рядом, смотреть друг на друга, касаться, любить.

Людей можно сравнить с туннелями. В каждом человеке множество темных мест и пещер, и невозможно заглянуть во все. Невозможно даже представить, что в них таится.

"Похоже, что восстания никогда не прекращаются. Между ними есть только промежутки, и мы называем их «мир»."

"У нас обоих есть война внутри. Иногда это поддерживает в нас жизнь. Иногда это грозит уничтожить нас."

Разочарование ползло по ней, как армия термитов. Она провела всю свою жизнь, наблюдая за другими полубогами, у которых были суперспособности. Перси мог контролировать воду. Если бы он был здесь, то смог бы поднять воду вверх и просто плыть по ней. Хейзел, судя по ее словам, могла находить свой путь под землей с безупречной точностью и даже создавать или изменять ход туннелей. Она легко могла создать новый путь. Лео мог просто вытянуть нужный инструмент из своей сумки на поясе и построить нечто полезное. Фрэнк мог превратиться в птицу. Джейсон мог просто контролировать ветер и плыть по воздуху. Даже Пайпер со своей способностью убеждения... она могла убедить Тиберина и Рею Сильвию быть немного более полезными.
А что есть у Аннабет? Бронзовый кинжал, который не делал ничего особенного и проклятая серебряная монета. У нее был с собой рюкзак с ноутбуком Дедала, бутылка воды, несколько кусочков амброзии для чрезвычайных ситуаций, и коробок спичек — вероятно, бесполезная вещь здесь, но ее отец вбил ей в голову, что у нее всегда должен быть способ развести огонь.
У нее не было...

— Ты ничего не понимаешь, — холодно прервал его Геркулес. — Моя настоящая семья мертва. Вся моя жизнь потрачена на нелепые поиски. Моя вторая жена погибает, после того, как обманом отравляет меня и оставляет болезненно умирать. И моя компенсация? Я становлюсь незначительным богом. Бессмертным... поэтому я никогда не смогу забыть свою боль. Застрявший здесь, как привратник, швейцар... олимпийский дворецкий. Нет, ты не понимаешь. Единственный бог, который хоть как-то может понять меня — это Дионис. И, по крайней мере, он изобрел что-то полезное. А мне нечего показать, кроме плохой экранизации моей жизни.

За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.