Ах мои ушки, мои усики! Как же я опаздываю!

— У этого человека была собака, — так всегда начинал ее отец.
— Ты не можешь так начать! — протестовала Пайпер. — Ты должен сказать давным-давно…
Отец рассмеялся.
— Но это история Чероки. Они довольно просты. Во всяком случае, у того человека была собака. Каждый день он брал её с собой на берег озера, чтобы набрать воды, и собака яростно лаяла, как будто была зла на озеро...
— А она была... ?
— Потерпи, дорогая. Мужчина был очень недоволен своей собакой за то, что она лаяла так много, и выругал ее: «Плохая собака! Хватит лаять на воду. Это просто вода!». К его удивлению, собака посмотрела прямо на него и начала говорить.
— Наша собака может сказать «спасибо», — предложила Пайпер. — И она может лаять, предупреждая о чем-то.
— Не спорю, — согласился ее папа. — Но эта собака говорила целыми предложениями. Собака сказала: “Однажды, очень скоро, нагрянут бури. Вода поднимется и затопит все. Ты можешь спасти себя и свою семью, если построишь плот, но сначала ты должен принести меня в жертву. Ты должен бросить меня в воду”.
— Это же ужасно! — сказала Пайпер. — Я бы никогда...

Когда Рим стал могущественней, мы были приглашены туда, — сказала Хагно. — Сын Юпитера соблазнил нас любезностями. Новый дом, обещал он. Больше и лучше! Без задатка, с превосходными окрестностями. Рим простоит вечность!
— Вечность, — прошипели другие.
— Мы поддались искушению, — сказала Хагно. — Мы оставили наши простые колодцы на Горе Ликеус и прибыли сюда. В течение многих столетий наша жизнь была великолепной! Вечеринки, жертвы в нашу честь, новые платья и драгоценности каждую неделю. Все полубоги Рима флиртовали с нами и чтили нас.
Нимфы причитали и вздыхали.
— Но Рим пал, — Хагно зарычала. — Акведуки были снесены. Вилла нашего владельца была оставлена и снесена. О нас забыли, похоронили под землей, но мы не смогли покинуть это место. Наши жизненные источники были связаны с ним. Наш прежний повелитель никогда не считал целесообразным освободить нас. В течение многих столетий мы увядали здесь в темноте, измученные жаждой… безумно жаждущие воды.

Жил-был человек молодой и приятный. И все у него было ничего: и женщины любили, и деньги умеренно водились, и не дурак был, да только сверлило его что-то.
Грызло.
«Это оттого, что таланта у меня нет, — говорил он себе. — Дай-ка я ногу променяю на талант! Без ноги еще туда-сюда жить можно, а без таланта...»
И променял.
Осталось у него две руки, одна нога и один талант.
Пожил он некоторое время со своим талантом, а покою все равно нет. Мучает что-то, не дает спокойно жить...
Променял другую ногу.
И сделалось у него две руки, ни одной ноги и удвоенный талант. Женщины не любят, денег нет, работы нет — зато какой талантище. Им и греется. Да недолго грелся. Снова чувствует: не то. Сверлит, томит, сосет...
Дурацкое дело не хитрое. Променял он руку на талант. Живет урод уродом, с одной рукой, зато с тремя талантами, высшими ценностями подпитывается. Стихи пишет, рисует, на восьми языках читает, симфонии сочиняет.
Пожил он так пару лет, а потом как-то плюнул сгоряча «Да ну вас всех!», махнул оставшейся рукой и ее тоже променял. Почти гений стал. Писать не может, рисовать не может,...

— Отрепетированное радушие даст сто очков вперед настоящему.

...счастье для меня слишком тихоходная штука.

Он подумал, что это существо не просто впало в ничтожество, но стало живой иллюстрацией самого слова «ничтожество».

Я смутно понял, что сказал, но сказано хорошо!..

Взбухать сейчас — все равно что швырять гнилыми помидорами в белый плащ своего авторитета...

Нам будет о чем вспомнить на склоне маразма.

К сожалению, никто из моих пациентов не выжил, чтобы сказать мне большое человеческое спасибо.

Тонкие шутки юмора с приземлением торта в центр физиономии осмысливаются мной только после седьмого повторения, а зачем нужен закадровый смех, я не понимаю до сих пор.

Эти тихони самые опасные. Сидит, книжечки читает, а потом — ап! — царя взорвал.

У меня просто голова от интереса отваливается! Ой, держите ее!..

На мыло такого судью, на колбасу, на студенческие сосиски!..

— Чувак, — Лео подошел к одному из них. — Было бы потрясно, если бы они работали.
Фрэнк отодвинулся от манекенов.
— Эти штуки оживут и нападут на нас, не так ли?
Лео рассмеялся.
— Ни в коем случае. Они не законченные, — он постучал по ближайшей шее манекена, где ослабленные медные провода прорастали из-под нагрудника. — Посмотрите, здесь отключили проводок от головы. И здесь, на локте, система контроля сустава не уравновешена. Мое мнение? Римляне попытались скопировать греческий дизайн, но из-за нехватки навыка у них это плохо получилось.
Хейзел нахмурилась.
— Римляне не были достаточно хороши в «усложнении всего», я полагаю.
— Или не были достаточно нежными, — добавил Фрэнк. — Утонченными.

Вы очень тонко чувствуете так называемые красоты природы и очень изящно, очень умно говорите об них… так изящно, так умно, что, я воображаю, природа должна быть вам несказанно благодарна за ваши изысканно-счастливые выражения; вы волочитесь за ней, как раздушенный маркиз на красных каблучках за хорошенькой крестьянкой… Только вот в чем беда: мне иногда кажется, что она никак бы не могла понять, оценить ваших тонких замечаний, точно так же, как крестьянка не поняла бы придворных учтивостей маркиза; природа гораздо проще, даже грубее, чем вы предполагаете, потому что она, слава богу, здорова… Березы не тают и не падают в обморок, как нервические дамы.

Наверное, так люди становятся близкими — они залечивают друг другу раны.

Любовь превращает весь мир во что то гораздо большее, чем просто «внешняя среда».

"Люди могли пихать тебя и пинать, садиться тебе на шею, проверять на вшивость. Они могли даже разрушить тебя, быстро или медленно. И все равно - в твоем сердце, в душе что-то да останется неприкосновенным."

Миграция западной цивилизации идет в обоих направлениях, как вы знаете. Рим повлиял на мир, но мир также влияет и на Рим. И похоже, что Америка все больше и больше влияет на нас. Я скорее всего потерял след на протяжении веков.

Хейзел обещала прийти сюда еще раз с Арионом. Русалки написали ей номер своего мобильного телефона водостойкой тушью на её руку для того, чтобы она могла поддерживать с ними связь. Лео даже не хотел спрашивать, откуда у русалок сотовый телефон и покрытие в середине Атлантики.

— Я не вспомнил его сначала. Затем Бахус упомянул о соленой воде, и до меня дошло. Форкий — один из старых морских богов, который правил до моего папы. Я никогда не встречался с ним, но предположительно, что он — сын Геи. Я все еще не понимаю, что морскому богу может понадобиться в Атланте.
Лео хмыкнул.
- А что богу вина понадобилось в Канзасе? Боги странные. В любом случае, мы должны достичь Атланты завтра к полудню, если только что-то еще пойдет не так.

Убитые горем люди сердятся, когда другие обходят факты, истины, даже простое упоминание имени. Но много ли истин изрекают они сами, не прибегают ли к уклончивости? Ведь истины, в которых они увязли, причем не ногами, а сердцем, горлом, мозгом, зачастую неопределимы; а если определимы, то невыразимы.

Одни полагают, что скорбь — это в своем роде неистовая, хотя и понятная жалость к себе; другие говорят, что это просто свое отражение в глазах смерти; третьи утверждают, что жалеть нужно того, кто остался в живых, потому что именно ему выпало страдать, тогда как по другую сторону жизни страдания нет.

Чудовищное неудобство тюрьмы заключается не в том, что туалет, кокетливо отгороженный застиранной простынею, которая не экранирует ни звуков, ни запахов расположен прямо в камере. Это смущало только храброго немецкого авиатора Матиаса Руста. Когда его освободили из русской каталажки, в первом интервью, он так и сказал: " Верьте иль нет, но два последних года я просидел в туалете.

И не в том неудобство, что в камере, рассчитанной на десять мест - нас "лежит" сорок шесть человек. Это особенно заметно в разгар ташкентского лета, в момент, когда в камеру влетает через кормушку сорок шесть металлических мисок кипящего борща, и тогда можно наблюдать, как на твоих глазах из кожи медленно материализуются бисеринки липкого мутного пота.

И вовсе не психологический дискомфорт от того, что не видно лиц собеседников – очки ведь мне так до сих пор и не вернули.

Даже не тот шокирующий момент, когда пойдя в туалет по малой нужде, ловишь у себя в трусах свою первую в жизни бельевую вшу и все никак не можешь её раздавить, пока не додумываешься, наконец, зажать её между ногтей. Скафандр у...

Бесстрашные глупцы говорят, что нужно бояться живых, а не мертвых. Они неправы! Больше всего нужно бояться людского безразличия!

А что, собственно, еще может делать женщина? Только дразнить, соблазнять и тревожить. Женщина все делает правильно, все и всегда - просто мы, мужчины, слишком быстро устаем… Такая уж у нас физиология.

Мы встретились на границе миров Огня и Воды. Даркан принял меня за нарушителя, я его — за огненного элементаля. И тем сильнее было мое удивление, когда он последовал за мной в Аквамир, на дно океана. В течение четырёх дней мы успешно притворялись: я старалась не замечать, что он ни разу не элементаль, он делал вид, что верит в мою водную ипостась. Все закончилось вполне предсказуемо — нас накрыли Стражи Воды. Потом последовал дипломатический скандал. О том, что я окрутила первого помощника Повелителя Инферно и Лорда Хаоса, заставив забыть о прямых обязанностях, узнало всё Инферно. Мне было очень стыдно и неловко, два дня носа из собственных покоев не высовывала, а когда все-таки вышла, узнала, что Даркан вернулся в Хаос. Меня же в этот мир отчим не пускал, стражи порталы ещё на этапе создания перекрывали.
Мне стало так горько и обидно. Мало того, что Шэлгар сбежал, так ещё и туда, куда мне хода нет. В этот же день я покинула Огненный Чертог и поступила в Академию Магии. И всё же у меня до сих пор перехватывает дыхание, едва я вспоминаю эти темные, словно сама Бездна, глаза. Я точно...

"...Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего! И в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!"

Я вот этого никогда не понимал – как можно такого ребенка хотеть, а такого не хотеть… Это ж твой ребенок, твоя кровинушка… Какая разница, мальчишка  он  или  девчонка,  белобрысенький  или  черненький…  

Кому-то счастье нужно… устраивать, кому-то – не упускать

Пустите! Отбивался от нас Ваня. - Человека никогда не видели , что ли?

Ум не из чего не состоит. Он не был рождён и не умрёт. Он ниоткуда не появился и никуда не исчезнет.

Какие красивые черты лица. Когда-то я была такой же молодой, как и ты. Мой голос был столь же умиротворяющим, как горный поток. Но знаете ли вы, что происходит с разумом нимфы, когда она поймана в ловушку в темноте, не имея ничего для утоления голода, кроме ненависти, не имея ничего для утоления жажды, кроме мысли о насилии? Да, моя дорогая. Ты можешь помочь нам.

нам нужен человек, который будет присматривать за кораблем, или же козел... Хоть кто-то.

Травмы — обычная составляющая детства.

Запросто кому угодно могла отгрызть руку по локоть да еще и сказать, что невкусно.

Музыка халявная, слова народные!

Когда встретите нежить, надо громко и пронзительно завизжать. Наверно, лично вам это не поможет, зато вы исполните свой моральный долг и дадите окружающим возможность разбежаться. Далее можно с чистой совестью испускать дух и укоряюще витать вокруг насмерть перепуганной нежити уже в призрачном виде...

Кто угадал — умнички, кто не угадал — быстренько сделали себе харакири!

Слово «конец», написанное жирным шрифтом, следовало воспринимать буквально.

Оно, конечно, пепел — лучшее удобрение, да только из меня все равно никакого стоящего овоща не вырастет! Я по жизни фрукт!

Повторенье мать ученья, но не до такой же степени!

Когда тебе перевалит за девятьсот, о торте со свечками придется забыть. Иначе водяные решат, что начался пожар.

Ты лжешь как сивый... как симпатичная
старая лошадка некогда мужского пола.

Тук-тук! К вам можно? Это я, почтальон, привез кости на бульон!

Кирпичи не летают. Они идут на таран.

Моя жизнь — длинный шрам, моя судьба — боль! Я давно готов умереть, а вот готов ли ты? Положи вилку, хмырь, и отойди от могилы!

Можно вопрос —милый и ненавязчивый, как я сам?