Расстояние не замечаешь, если перед тобой определенная цель.

Это было бы самым большим несчастием. Найти приятным человека, которого решилась ненавидеть.

Гордость скорее связана с нашим собственным о себе мнением, тщеславие же — с мнением других людей, которое нам бы хотелось, чтобы они составили о нас.

Чем больше я наблюдаю мир, тем меньше он мне нравится. Каждый день подтверждает мне несовершенство человеческой натуры и невозможность полагаться на кажущуюся порядочность и здравый смысл.

Человек может быть гордым, но не тщеславным. Гордость скорее связана с нашим собственным о себе мнением, тщеславие же — с мнением других людей, которое нам бы хотелось, чтобы они составили о нас.

Очень мало людей, которых я действительно люблю, и ещё меньше тех, о ком я хорошо думаю.

– Дядя оттолкнул девушку, и она упала. Я так понял, из-за каблука. Попятилась, неудачно переставила ногу, упала и мгновенно скончалась... как в кино. – Как ты понял, что она умерла? – Хруст. – Георгий помолчал, закусив губу. – Что-то жутко хрустнуло.

На другой записи был запечатлен предполагаемый преступник, ударивший Всеслава у реки. Как и в первый раз, качество оставляло желать лучшего, – даже составленный со слов бомжей фоторобот выглядел более человечно, – однако общее представление давало.

Кныш отошел подальше от спуска с трупом, присел на корточки и, подозвав собаку, рассеянно почесал Лесс за ухом. От реки легко тянуло тиной, воздух еще был прохладным и свежим, но лучи солнца уже пригревали. Летний денек обещал быть ясным и жарким, так что он был прав, что позвонил пораньше, а то солнце быстро поработало бы...

Зордин ждал, что сын снова выйдет на связь, но этого не происходило. Он листал новостные ленты, проверял свою почту: ничего. Благодаря каким-то дальним знакомым хакерам Викентьева удалось установить, откуда было отправлено видео: из Твери. И это все - метаданные видео были удалены.

Когда убийцу выводили в наручниках, он был пьян и грозился разобраться со всеми шалавами в городке, а три ничего не понимающие испуганные детские мордашки смотрели на отца из окна. Это было настолько тягостно, что Кныш даже физически почувствовал себя плохо.

Снова четверть минуты в его ушах звучал голос сына - дрожащий, плачущий: «Отец, признайся, пока хуже не стало, у меня так все болит, признайся, я тебя умоляю!» Сопляк! Голова у него в запекшейся крови, это да, но из внешних повреждений – разбита губа, да царапина на лбу, и только-то.

Бессмысленное накопление излишков вовсе не вызывает уважения.

Капитал, который не создает постоянно новой и лучшей работы, бесполезнее песка.

Заем денег легко превращается в уловку для того, чтобы не смотреть в глаза убытку.

Работа — наша учительница и руководительница.

Предприятие — не машина, а сообщество людей, которым положено работать.

Лучше приложить все силы к усовершенствованию хорошей идеи, чем гнаться за другими, новыми.

Он на мгновение опустил голову и поскреб бровь. Явно еще не закончил, просто взял паузу, и я замер в ожидании. Когда Ли Чинсу снова поднял взгляд, его лицо изменилось. Черты поплыли, превращаясь в непроницаемую темную маску. Казалось, передо мной сидит само воплощение мрака.

— Да мне плевать! — огрызнулся я. — Это ваша забота, господин депутат. Кажется, вы не догоняете, поэтому повторю: я вас шантажирую. Я вырежу всю вашу семью. К черту идеальные убийства, я просто приду с ножом и прикончу их. Так что поднимайте всех своих прокуроров, адвокатов и судей, и чтобы Ли Чинсу сел. А я сделаю остальное. Его не будет — вам же лучше!

Впервые в жизни я видел человека, у которого не было ни единой подсознательной привычки. Я пытался прочесть его лицо, поймать направление взгляда, расшифровать хоть один жест, но передо мной была пустота. Единственное, что я мог сказать наверняка: у него чертовски широкая кость. И еще — прямо сейчас он глубоко задумался, судя по тому, как едва заметно сморщилась его переносица.

Мое лицо начало медленно каменеть. Время унижаться вышло. Похоже, мольбы его не прошибли, а значит, пора менять тактику. Если он сейчас меня вышвырнет, придется идти на крайние меры — загнать его в ситуацию, где отказ будет равносилен смерти. Мой опыт подсказывает: это работает безотказно.

Он не посмеет. Даже если я приставлю нож к его горлу, он не сможет меня убить. Я — мастер идеальных смертей. Я — единственный, кто способен убрать человека без единой улики. Ли Чинсу знает это лучше всех. Он не сможет меня убить.

Едва Ли Вонтхэк закончил мысль, как по спине пробежал ледяной холод. Он резко оглянулся. На него кто-то смотрел. Нет, это была не просто слежка — он физически ощутил липкое, пронизывающее присутствие. Жуткий мрак средь бела дня. Ли Вонтхэк скользнул взглядом по толпе, но не зацепился ни за одно подозрительное лицо. Слишком много прохожих. Кого тут вычислять?

Но этим я не пытался заставить его отпустить мое горло – просто хотел, чтобы детина хоть немного разжал пальцы. Что он и сделал. Ровно настолько, чтобы я смог ухватить его за мизинец. Без разницы, здоровяк ты или хлюпик, поскольку когда кто-то, кто знает свое дело, хватает тебя за палец, драка заканчивается, даже не успев начаться.

Рука Хауэлла вынырнула у него из-за спины – уже с зажатым в ней пистолетом. Линч и другой федерал, чуть присев, сразу же потянулись за своими стволами. Но Хауэлл не представлял для них никакой угрозы. Пистолет в его правой руке дернулся вбок, а затем взлетел вверх – бицепс на ней напрягся, запястье повернуло ствол в сторону головы. В этот момент мое плечо врезалось ему в живот, и громыхнул выстрел

Вдали, за деревьями, в той стороне, с которой я приехал этой ночью, я увидел огромный столб пламени. На вершине черного холма, в Премьер-пойнт, в полумиле от нас, ярко пылал большой дом, превращая ночь в ранний рассвет.

Согласно предложению Хауэлла, держа язык за зубами, я стану соучастником преступления и нарушу свою клятву. Меня лишат адвокатской лицензии и на десять лет отправят в тюрьму. То, что он просил меня сделать, по сути требовало от меня совершить профессиональное самоубийство. Никакая сумма денег не смогла бы убедить меня согласиться… – Я сделаю это, – сказал я.

– Значит, теперь ты мой адвокат, верно? А я твой клиент, так что отныне все строго конфиденциально? – Верно. Все, что вы мне скажете, разглашению не подлежит и охраняется привилегией адвокатской тайны в отношении клиента, – подтвердил я. – Отлично. Я рад, – сказал Хауэлл, подхватывая с центра стола «Беретту» и втыкая в рукоять магазин. – Потому что собираюсь совершить тяжкое преступление.

Я вышел, повернулся лицом к машине и захлопнул дверцу. И тут же услышал чей-то голос: – Стоять, ФБР! Руки на крышу, быстро!

— Кто важнее, живые или мёртвые? Ты ведь аспиратнтка, как же можешь быть такой тугодумной? Эта деревня проклята, если мы останемся здесь, нас всех ждёт могила! Ты представляешь себе последствия? — в ярости зарычал Цзинь Лэй на Цзи Юньлу, чувствуя, что уходят драгоценные секунды и минуты, а мы всё ещё не определились.

Цзинь Лэй промолчал в ответ, что было воспринято как знак согласия. Итак, мы вчетвером переносили труп. По дороге не разговаривали, каждый опустил голову и думал о чём-то своём. Произошло убийство, у меня на душе было неспокойно. Я просто хотел побыстрее покинуть эту странную деревню и вернуться в Шанхай. Однако нас ждало еще одно, более неприятное событие.

— Наконец-то явился. Мстительный дух, вселившийся в марионетку, наконец-то явился нам. Никто не сможет убежать. С того момента, как мы вошли в эту деревню, наша гибель стала неизбежна, — пробормотала Чжоу Илэй словно во сне.

Стены были покрыты рисунками, выполненными маслом. Все они изображали кукол. Марионетки на нитках, перчаточные куклы — множество разновидностей. Встречались рисунки, содержание которых мне было трудно понять. Но все куклы на стенах смотрели с деревянным выражением лиц в одну сторону — на большого истукана, установленного в центре зала.

— Вообще-то я не собирался говорить о кумирне марионеток. — Профессор Чжао Чэндэ несколько раз сухо кашлянул, чтобы скрыть смущение. — Но поскольку госпожа Шэнь уже завела о ней разговор, у меня, наверное, не остаётся выбора. Да, когда я впервые приехал в Яньшань, первым делом пошёл в. То, что я нашёл там, потрясло меня. До меня доходили слухи, но я не воспринимал их всерьёз.

Когда я наклонился, чтобы прочитать, по хребту у меня пробежал холодок. Марионетке отрубают голову, она рассечена надвое, хунь возвращается в бескрайнюю пустоту, по — к источникам. Марионетка висит словно полумесяц, её дух угасает, шёлковые нити обвивают тело. Тяжёлый меч марионетки ещё не высох от крови, разбойники и их лютый главарь в ужасе отступают.

— Не подходите! — кричу я, наконец нахожу ручку и открываю дверь, все еще не уверенная, смогу ли выйти и захлопнуть ее раньше, чем он доберется до меня. Шентон смеется, словно я реагирую слишком бурно. — С нетерпением жду нашего следующего разговора, мисс Роуз. Я выскальзываю, с силой захлопываю дверь так, что эхо разносится по коридору. «Почему вы здесь, мисс Роуз?»

Когда наваливается все остальное — боль и отчаяние, девочки никуда не исчезают. Они всегда будут рядом с ним. Поэтому-то он их и убил.

Правоохранительные органы и коллеги-психологи согласны с тем, что почти каждый убийца прячет тела там, где чувствует себя комфортно, на местности, которую хорошо знает.

Как я уже говорила, пока не потеряешь человека, который был основой всей жизни, неизвестно, каким испытаниям подвергнешь себя, чтобы вернуть его домой, подарить покой, создать одно последнее, крошечное, достойное воспоминание.

Простая истина: пока тела нет, не получится доказать самой глубокой, самой фундаментальной части существа, что человек действительно мертв. Вместо этого берет верх другой, гораздо более жестокий инстинкт: ты не горюешь — ты ищешь. Потому что часть тебя никогда не смирится с тем, что твой близкий умер, пока не увидишь это своими глазами.

Существует ли что-то более безвкусное, чем открыть шампанское в честь обнаружения пяти трупов?

Горелов сжал зубы так, что заныли скулы. Опередили. Человек в форме без знаков различия — это Громов, сторож с Сухаревского рынка, фронтовой товарищ Волконского. Предупредил. Увел из-под самого носа. Только из-под их ли носа? Или тех, «охотников»?

Горелов остался один. Оглядел кабинет: стол с разложенными бумагами, сейф с тетрадями-бомбами, карту Москвы на стене, исчерканную карандашом. Завтра, когда он вернется — если вернется, — здесь все будет по-другому. Или не будет ничего.

Карандаш замер. Зимин поднял глаза на хронометр, словно сверяя время с фактом, который только что врезался в реальность этой ночи. Трое убитых милиционеров. Не драка в пивной, не поножовщина в коммуналке — целенаправленное нападение на отделение. Такого не было с конца войны.

Бывший зек торопился. Руки дрожали, пламя плясало, разок резак чихнул и погас — чертыхаясь, он поджег снова. Сначала верхняя петля. Пламя резало металл, оставляя за собой светящуюся, оплавленную борозду. Через несколько минут петля лопнула с глухим звоном. Металл разошелся, обнажив оплавленные края.

Егоров вскочил. Стул с грохотом отлетел в угол, ударился о стену и развалился. Младший лейтенант метнулся к двери кабинета начальника. Второй нападавший перехватил его на полпути. Егоров попытался заслониться рукой, но лезвие легко вспороло рукав гимнастерки и вошло под левое ухо, вспарывая плоть до правого.

Первый нападавший в два шага оказался у стола. В руке блеснуло широкое лезвие — финка с наборной рукоятью из разноцветного оргстекла, из тех, что делают в лагерях. Удар. Еще удар. Третий. Кровь хлынула на раскрытый «Журнал учета происшествий», заливая коленкоровый переплет и аккуратные строчки записи.

Теперь Воловцов увидел не только синий сюртук - на мгновение показался профиль наблюдающего: резкий, будто вырезанный из камня, с тонкими губами и невероятно спокойным выражением лица. Человек не смотрел по сторонам - он взирал прямо на них.

Если убийца действительно спустился к воде, а не поднялся по гранитной лестнице, как предполагалось вначале, то лодка становилась единственным разумным путём отхода. Никто из окрестных жителей не видел человека, покидавшего набережную обычным путём.