Зная о том, какой акцент делает на народе, не следует удивляться тому, что проблема иудаизма относится скорее к обществу, чем к личности.

Монотеисты с Запада убеждают нас, что религия - игра с нулевой суммой.

Как и буддизм, конфуцианство, по -видимому, так и не приняло решение насчет религиозности. Поэтому оно ставит под сомнение то, что мы подразумеваем под религией, и в итоге помогает на увидеть ее в новом свете.

Аверин хотел было пояснить девочке, что кот вряд ли придет обедать. В коробке, которую отнесли ему в комнату, зефира было столько, что можно было досыта накормить человек десять. Но в этот момент Кузя появился сам. Он степенно зашел в столовую, буквально волоча за собой раздувшееся пузо, а в зубах он нес большую белую зефирину.

На самом деле, конечно, никаких хвостов у русалок нет и никогда не было. И на самом деле русалки – люди. Просто результат очередной попытки колдунов и чародеев заполучить способности дивов.

Огромный демонический кот занимал почти все пространство комнаты для вызовов. Он был по-настоящему красив: серебряная шерсть мерцала и переливалась в такт движениям, по его спине пробегали огненные искры, глаза сияли синим и зеленым, как два драгоценных камня.

Вы не поймете. Вы колдун. А у простого человека от фразы «див сожрал» мурашки по коже. Хоть последнюю сотню лет церковь и пытается убедить, что это пустые суеверия, но каждый ребенок знает: тот, кого сожрал див, не просто умирает, он лишается души.

– Как поймать кота? – спросил Аверин, не особенно надеясь на ответ, скорее, разговаривая сам с собой. – А в картонную коробку. Все коты обожают картонные коробки. Если поставить – обязательно залезет, – уверенно сказала Маргарита. – Я назову его Кузей…

Самое сильное чувство, которое див испытывает к своему хозяину, – это желание его сожрать. И при любой возможности он сожрет и освободится, превратившись в демона. Они сильнее нас, Виктор, и чрезвычайно хитры. И они не люди.

Подлинную власть нельзя подарить. Подлинную власть нельзя отобрать.

Кардан перехватывает мой взгляд, и я ничего не могу поделать - злобная ухмылка тянет вверх уголки рта. Его глаза вспыхивают, как уголья; ненависть, живое существо, дрожит и мерцают в воздухе между нами, словно воздух над черными скалами в жаркий летний день.

Но сейчас, наблюдая за происходящим, я понимаю, что за его дерзостью прячется страх. Никто не хочет, чтобы о его страхах знали другие, и многие скрывают их за громкими словами. Нет, мое отношение к нему не меняется к лучшему, но впервые он кажется настоящим. Не хорошим — настоящим.

— В книжках ничего приятного не бывает. А если и бывает, то дальше случается что-то плохое. Потому что иначе было бы скучно, и эти книжки никто бы не читал.

— Желание — странная вещь. Удовлетворенное, оно мутирует. Получив золотую нить, мы хотим иметь и золотую иголку.

Он был опасен. Очень опасен. Каждое его движение — плавное, быстрое, необратимое — говорило о том, что его нельзя дразнить.

— А что касается меня, — продолжила она, — то ты самое ценное, важное и дорогое, что есть в моей жизни. Ты мой сын, моя великая и светлая любовь…

Он растоптал все светлые чувства в ней. Любовь к семье, к дому, северу… Лишил Аврору не только чести, но и веры в то, чем она дорожила.

В этот миг что-то в ее душе тревожно забилось и запротестовало, но Аврора старалась не придавать этому значения. Она смотрела на Герольда в ожидании, когда тот изложит свой план.

«Блестяще, — подумал он. — Всю свою жизнь мечтал жениться на невоспитанной воровке!»

Удивительно, как один человек может стать целым миром для того, кто в него влюблен. Джоанна была не просто миром, а необъятной вселенной для Уилла. Он никогда и никого не любил так.

Вот же я расписался-то! Хоть и умирающий, а все-таки мужик: как про психологию – так все сократил до минимума, а как про машинки – так меня и понесло, даже забыл, что сам же принял решение экономить время и силы. Дурак я… Устал. А столько хотел еще тебе сказать сегодня. Ладно, бог даст – до завтра доживу и еще кое-что успею. Но, похоже, успею я совсем мало…

Ненависть во мне не умерла, но я устал от нее. Она выжигала мое нутро. И я хотел вытеснить ее, отодвинуть, отвлечься.

Короче, здесь нужен задержанный, а лучше – уже арестованный, совершивший два убийства исключительно по личным мотивам или в связи с наркотиками. Министр в принципе и против маньяка не возражает, но при условии, что мы его очень быстро поймаем, а так не бывает, сам знаешь.

Время – это единственное, что имеет смысл экономить. Деньги можно заработать или получить, в наследство, например, здоровье можно поправить при помощи медицины, и только время абсолютно неумолимо, мы над ним не властны, потратим впустую – другого уже не выдадут, и не одолжить его, и не украсть, и не купить.

Любому следователю и оперативнику прекрасно известна разница между преступлениями, которые нужно «как бы раскрыть», и преступлениями, которые действительно должны быть раскрыты.

Насте стало немножко легче, но настроение все равно испортилось. А ведь только сегодня утром все было таким радужным! Стасов отпустил ее на год, на целый длинный прекрасный год, в течение которого Анастасия Каменская собиралась заниматься тем, что ей нравится. Впервые в жизни!

Поистине удивительно, к чему способны привыкнуть люди, если чуточку им компенсировать.

Легкомыслие - не то же, что легкость мысли; над ним не надо трудиться.

Время от времени меняем маршрут; в этом нет ничего дурного, пока мы за оградой. Крысе в лабиринте позволительно идти куда вздумается, - при условии, что она в лабиринте.

Лучше никогда не означает "лучше для всех". Кому-то всегда хуже.

Прощение - тоже власть. Умолять о нем - власть, и отказывать в нем, и его даровать - власть; быть может, величайшая.

Мы не попадали в газеты. Мы жили вдоль кромки шрифта на пустых белых полях. Там было свободнее. Мы жили в пробелах между историями.

До чего же хорошо сражаться с кем-то другим, а не с самой собой.

Я слышал, что у смертных чувство влюбленности очень похоже на чувство страха.

Я знаю, что есть множество вещей, о которых я должна ей рассказать, и множество вещей, о которых она должна рассказать мне. Я знаю, что мы не были добры друг к другу. Я помню, что она причиняла мне боль, причем гораздо более сильную, чем сама могла себе представить. Но, несмотря ни на что, она по-прежнему моя сестра.

Любовь – глупая штука. Мы только и делаем, что разбиваем друг другу сердца.

Возможно, это не самая плохая вещь на свете – желание быть любимой, даже если тебя не любят.

Моя любовь – это ты, – говорит Кардан. – Большую часть своей жизни я провел, оберегая свое сердце. И настолько тщательно оберегал, что мог вести себя так, словно у меня его вообще нет. И пусть сейчас оно у меня потрепанное, изъеденное червями, огрубевшее – но твое. – Он направляется к двери, ведущей в королевские покои, словно давая понять, что разговор окончен.

Журавлёв торопливо подошёл к знакомому милиционеру. Наклонившись, осторожно повернул его голову и отшатнулся, увидев, что изверги сделали с его лицом: шея была полностью перерезана, обнажая розово-синюю трахею, а вместо серых, чуть насмешливых глаз, зияла пустота с застывшей в глазницах сукровицей.

Клим замер. Прижимая руку с пистолетом к груди, направил его стволом в предполагаемое место появления бандита. И тот не заставил себя долго ждать: неосторожно выбежал прямо на затаившегося оперативника. Клим выстрелил, затем быстро оттолкнул мёртвое тело от себя и побежал вокруг сарая, намереваясь зайти в тыл бандитам.

Ерёменко, старательно ступая по скрипучим половицам на цыпочках, первым подошёл к покойнику. Бросив ещё раз косой взгляд на его жену, он осторожно расстегнул пуговицы на груди старого Эхманса, завернул чистую белую рубаху. Рваное входное отверстие от пули находилось точно в том месте, где располагалось сердце.

Орлов увидел на двухстворчатых воротах, умело разрисованных масляными красками разными цветочками, распятого человека, одетого в исподнее: рубаху и кальсоны. Из пробитых крупными коваными гвоздями отверстий на руках и ногах, а также из разрезанной ножом груди капала кровь, образуя на земле приличную лужицу.

Прогремевший взрыв разорвал огромную металлическую ёмкость на острые осколки, один из которых и срезал, словно лезвием, шею коменданта. Голова с распахнутыми от удивления глазами, разбрПрогремевший взрыв разорвал огромную металлическую ёмкость на острые осколки, одинызгивая горячую кровь, мячиком покатилась по траве. Туловище, лишённое головы, сделало по инерции ещё несколько шагов и упало ничком.

Когда первая пчела больно ужалила его в толстое мясистое лицо, он озверел, сорвал с плеча автомат и длинной очередью выстрелил старику в грудь: пули мгновенно вырвали из белой ещё час назад, а теперь алой от крови рубахи, рваные клочки, и кровь фонтанчиками упруго брызнула наружу.

Но бой – это еще не самое опасное и нежеланное событие. Гораздо страшнее будет, если кто-то из группы окажется раненным. Бросить раненого нельзя, пристроить к каким-нибудь добросердечным людям тоже. Какие уж там добросердечные люди? Здесь Германия, здесь живут немцы.

Хозяин ресторана «Золотой голубь» пан Мирончак был сломлен, напуган и подавлен. А с такого человека, как гласит народная мудрость, хоть веревки вей. А уж разговорить сломленного человека и выудить у него всевозможные сведения – дело совсем простое.

– Не балуй, красавица! – произнес солдат, отнимая у дамочки пистолет. Мажарин и Мартынок тем временем обыскали связанных мужчин. У официанта они не нашли ничего, а вот в кармане другого мужчины был пистолет – «Вальтер».

Внезапность – очень действенное оружие. Никто из троих не успел оказать никакого сопротивления. Двумя ударами официант и другой мужчина были повержены, Мажарин и Мартынок скрутили им руки. Дама испуганно вскрикнула, вскочила, хотела выбежать из номера, но солдаты перегородили ей дорогу.

Вскоре где-то в глубине сарая бабахнул глухой взрыв – это Мартынок или, может, Чаус кинули гранаты. Из сарая раздался чей-то сдавленный крик, и вслед за ним застрочил автомат длинной, почти нескончаемой очередью. Ухнул еще один гранатный взрыв, и все стихло.

После первых очередей два или три тела – это было понятно по характерным звукам – свалились на землю. Кто-то – это, опять же, было понятно по звукам – опрометью бросился в сарай и захлопнул за собой тяжелую дверь, которая взвизгнула несмазанными петлями, и этот визг был громче всех выстрелов.