Читал бы побольше книг – поверил бы. Когда мало знаешь, жизнь кажется простой и устроенной по четким понятным правилам. Чем больше читаешь, тем лучше понимаешь, что ничего простого и легкого в жизни нет. Все трудно, все больно, все сложно, и решения приходится принимать далеко не самые приятные.

Глаза Карины были прикованы к одной из плит. - Ты знал? – негромко спросила она. Петр пожал плечами. - Конечно. - Ты об этом не говорил, - в голосе девушки звучал упрек. - Да как-то ни к чему было. Ну, умер человек, что тут обсуждать?

«Что я творю? Зачем? Для чего я толкаю своего сына прямо в пропасть? Но я действительно не знаю, как ему следует поступить, чтобы результат не оказался разрушительным. Разрушительным для всех нас, но в первую очередь – для самого Юрки»

Выполнять указания Каменской было трудно. Петру каждую секунду хотелось обернуться, да и Карине еле-еле удавалось держать себя в руках. - Думаешь, за нами кто-то следит? - тревожным голосом спросила она уже в тысячный, наверное, раз. И Петр, тоже в тысячный раз, терпеливо повторил: - Не факт. Как раз это сегодня и проверяют. - Но зачем? Какая может быть цель у этой слежки?

В комнате повисла могильная тишина. Карина вдруг поняла, что сделала непростительную, просто ужасающую глупость. Куда она полезла? Зачем? Возомнила себя великим следователем, имеющим право задавать такие вопросы! Она что, с ума сошла? Она все испортила. Вот дура!

— Но вы ведь никому не скажете, да? Это очень большая выгода, когда у тебя есть секретное место. Кто удит, никому про свои места не говорит. Учишься этому.

— Да. Такая вот выходит трагедия, когда люди берут домой птенца вороны, — согласилась девушка, которая лишь отчасти поняла то, что сказала Фауни. — Птица теряет связь со своим видом. Вот и Принц потерял. Это называется импринтинг. Ворона разучилась быть вороной.

Помышления о чистоте отвратительны. Безумны. Что такое наше стремление вычистить скверну, как не новая нечистота поверх старой?

Голос критика так же легитимен, как голос Геродота. Нарратология. Диегесис. Различие между диегесисом и мимесисом. Феноменоло- гическая редукция. Пролептические качества текста.

Практичность, голая практичность у всей той родни. Бережливые-бережливые, чистоплотные-чистоплотные.

Это в каждом из нас. Неотъемлемое. Врожденное. Определяющее. Клеймо, которое тут как тут до любых внешних отметин. Которое существует даже и без зримого знака. Клеймо, до того единосущное нам, что может и не проявляться в виде отметин.

Успех, овации, тщеславие, самолюбие, богема, каботинство, самомнение, бахвальство, болтовня, сплетни, интриги — опасные бациллы, опасные, дорогие мои, для молодого организма неискушенного новичка.

Чехов — неисчерпаем, потому что, несмотря на обыденщину, которую он будто бы всегда изображает, он говорит всегда, в своем основном, духовном лейтмотиве, не о случайном, не о частном, а о Человеческом с большой буквы.

Искусство рождается тогда, когда создается непрерывная линия звука, рисунка, движения. Пока существуют отдельные звуки вместо музыки, отдельные черточки вместо рисунка, отдельные импульсы вместо движения — не может идти речи ни о музыке, ни о живописи, ни о сценическом искусстве.

Ганнибал способен одновременно следовать нескольким ходам мысли, не отвлекаясь ни от одного из них, и один из таких ходов всегда избирается им для собственного развлечения.

Мой мир – мир Хиросимы – вспыхнул и исчез в одно мгновение. Твой мир тоже был вырван из твоих рук. Теперь у нас с тобой есть мир, который мы творим сами – вместе. В этот самый момент. В этой самой комнате.

Лицо Ганнибала было поразительно неподвижным, жили только глаза; ему казалось, что вокруг всего, что он видит, возник красный ореол.

Ганнибал Лектер, последний потомок древнего рода, стоял в замке своего детства, вглядываясь в пустую раму от картины, и понимал, что он одновременно и потомок этого рода и не потомок этого рода.

Он вздрогнул и затих – так умирает птица.

Старлинг повернулась и увидела все сразу как единый, целостный образ, которому предстояло оставаться с ней на протяжении всей ее жизни.

По правде сказать, в среде психиатров так и не сложилось единого мнения относительно того, можно ли называть доктора Лектера человеком. Его коллеги по профессии, многие из которых опасаются его ядовитых статей в профессиональных журналах, долгое время считают его явлением потусторонним, исчадием ада, самим Дьяволом. Для удобства они именуют его монстр.

Старлинг отлично знала, что говорят в их конторе по поводу федеральных инспекторов: это те, кто прибывает на поле битвы после того, как сражение окончено, чтобы добить раненых.

Старлинг добилась успеха во время учебы в Академии ФБР, потому что ей некуда было отступать.

Старлинг обнаружила, что она почему-то сидит, голову сбоку жутко саднит, дыхание перехватило.

Кто сдался — тот уже проиграл.

Мама, папа, дедушка и Озорник были самой лучшей семьей, какую я только мог себе пожелать. Я никогда не хотел иметь других родственников.

Тот факт, что несмотря на отсутствие мозгов он умудрялся не сильно отставать в информатике, можно было считать биологическим чудом. Никто не знал, как ему это удавалось, и, наверное, меньше всего он сам.

По правде говоря, если Изабеллу не отпугнул невидимый волкодав и мой постоянно меняющий форму кузен, то, очевидно, этого не сделают и моя полупрозрачная мать, и мой помешанный на магии отец. По крайней мере, я на это надеялся!

Они были реально не от мира сего!

Странно иногда поступает судьба, сводя вместе людей, которые никогда не должны были встретиться.

Обняв растроганную, улыбающуюся бабуш- ку, Оля украдкой взглянула в зеркало и снова помахала рукой Яло. И странно: ей показалось, что Яло запоздала ответить ей таким же движе- нием и, замешкавшись, смахнула со щеки слезу.

— Дядюшка Бар, дорогой, отвезите нас в го- род! Завтра должны казнить маленького зер- кальщика Гурда, — быстро говорила Оля. — Мы можем его спасти. Умоляю вас, дядюшка Бар!

Не открывая глаз, мальчик едва слышно спросил: — Вы пришли казнить меня? — Мы твои друзья, Гурд! — Это мне снится, — прошептал Гурд. — Не уходите только… Снитесь мне ещё.

Перепачканные, сконфуженные девочки встали перед женщиной в белом колпаке, кото- рый горой поднимался над её красным добро- душным лицом. — Ах вы, фазанята! Да как же вы попали в эту корзину?

— А если я… разобью стекло? — Тогда будет ещё хуже. Ты на всю жизнь останешься по эту сторону зеркала. Слёзы брызнули из Олиных глаз и закапали на пол. «Дзинь, дзинь!» — зазвенели слезинки

…В то утро Оля вела себя из рук вон пло- хо. Она встала позже, чем следовало, а когда бабушка будила её, брыкалась и, не открывая глаз, говорила противным, скрипучим голосом: — Отстань! Ну что ты ко мне пристала?

Он сказал: 'Мы найдём решение', и я поверила, потому что его уверенность была почти материальной.

Единственное, что я видела в каменной вязи букв — силу, которой не хотелось касаться.

Иногда страшнее всего — осознать, что твоя боль прошита в других людях.

Я понимала, что он не до конца верит, и это раздражало сильнее, чем любые слова.

От его рук исходило мягкое тепло, и мне казалось, будто весь мир вдруг стал тише.

Как же это невероятно трудно — оберегать любимых от своих чувств.

— Тише. Полегче. Ты же не хочешь меня убить? — От поцелуев не умирают. — Скажи это Шекспиру.

Ему надоел этот цирк, но… Как уйти, когда ты и директор, и главный клоун?

Они все хотят от меня чего-то. Требуют быть счастливой, но не позволяют ничего делать, потому что на все найдется какое-нибудь дурацкое «если» или «вдруг».

Все ошибаются, но и ошибки бывают разные. Какие-то можно исправить, а какие-то…

— Ну привет, маленькая Морева. От тебя, как всегда, одни проблемы. — Привет, большой Зимин. А ты, как всегда, примчался мне на помощь. — Это смысл моей жизни.

«Зимний пейзаж с птичьей западней» был в то время самой известной работой Брейгеля. Только в мастерской его старшего сына было создано порядка шестидесяти копий этого пейзажа. Каждая из них уступает художественному уровню оригинального полотна, но повторяет его композиционно. Брейгель Старший изобразил на картине вполне конкретный пейзаж.

ГМИИ имеются четыре произведения художника, включая полотна «Святой Иероним» и «Поклонение пастухов». «Святой Иероним» принадлежит к числу лучших работ живописца. Он был написан специально для покровителя художника — герцога Урбинского Франческо Мария делла Ровере.

Рыцарская эпоха соединила в лице Марии Небесную Царицу и «прекрасную даму» из поэм и романов того времени. Богоматерь из Амьена как раз совмещает обе эти ипостаси. Ее фигура, сотканная из нежных изгибов и обернутая в плащ с тяжелыми складками, приобретает уже упомянутую S-образную форму, в которой воплотился затейливый и артистичный дух готики.