«Надо же, дар! У меня дар, и я буду учиться магии. И халтурить нельзя, потому что иначе ждет какая-то гадкая альтернатива»

- Ну, я так не могу, - расстроилась Зоя Ивановна. - Мы же еще совсем не близко знакомы!
"Хотелось бы не ближе", - подумала я. Недобрая я. Не снисходительная. Нетерпимая. все, что написала про себя выше, обман. Что плохого сделали мне эти люди? Да, не нашего поля я года - это очевидно. Простоваты и провинциальны. А что они виноваты? Всю жизнь - по гарнизонам. В Москве всего шесть лет. А напыщенные, так это от смущения. И что я привязалась к этим тапкам? Вместе с тапками, между прочим, Ивасючка принесла собственноручно испеченный сметанный торт. Говорит - "Дон Кихот". Шутит, наверное. Или серьезно? Возможно, Дон Кихот и Санчо Панса для нее слились воедино. В один, так сказать, образ. Да и ерунда все это, ей-богу!

Никогда я не была в таком отчаянии! Шутки кончились. Острить на тему моей невестки больше не получается. С подругами по телефону я не общаюсь. Просто лежу в своей комнате и смотрю в стену. Ни сын, ни муж ко мне не заходят. Им самим хреново. Утешать меня у них нет никакого желания. На выходные муж уезжает к матери и работает там. Я понимаю - там покой и тишина

– Умеет ли Тайсон драться? Фрэнк, перед тобой Тайсон – генерал армии циклопов. Кстати, Тайсон, Фрэнк – потомок Посейдона.
– Братишка! – Тайсон сжал Фрэнка в объятиях.
Перси едва сдержал смех.
– Ну, вообще-то он тысячеюродный… А, ладно. Брат он тебе – и все.

Мечта каждого писателя – попасть в бестселлер-лист и стать богатым и независимым. Возможность мечтать о богатстве и независимости, пожалуй, наиболее привлекательная сторона нашей профессии.

Не нравится мне это пророчество семи, о котором говорил Марс. Семерка – несчастливое число у китайцев, число-призрак.

Жизнь имеет цену только потому, что кончается, малыш. Уж поверь богу. Вы, смертные, даже не знаете, какие вы счастливые.

«Учиться без вещей, без подготовки, вообще без всего и в таких жутчайших условиях – нереально!»

«Видите ли, в моем мире нет ни магии, ни Академий Стихий, и я, разумеется, приняла ваши письма за шутку. Если бы вы написали понятнее и если бы сообщили о том, что меня все равно в это гостеприимное заведение отправят, я бы, конечно же, подготовилась как следует»

В древности… ну, еще у греков, когда Плутона называли Аидом, он был в большей степени богом смерти. А превратившись в римлянина, он стал… ну, не знаю, более уважаемым, что ли. Он стал богом богатства. Все, что под землей, принадлежит ему. Поэтому я не считаю его таким уж страшилищем.

Успехи еще никому большой любви не приносили. А точнее — те, кто любил, тот и продолжает любить, несмотря на эти успехи, а те, кто недолюбливал, тот и продолжает недолюбливать, только еще сильнее.

Основной закон пустыни — гостеприимство. В Нью-Йорке, Москве, Париже, Тель-Авиве, если захочется попить-поесть, вам даже в голову не придет зайти в первый попавшийся дом. В пустыне без тени смущения ты войдешь в незнакомый шатер, ибо закон пустыни отличается от законов цивилизации больших городов.

Человек без сюрприза внутри, в своём ящике, неинтересен.

Неведомые миру гении, творившие в молчании, безвестности, затворе и умиравшие беззвучно и бесследно, должны были существовать и, ничего не зная друг о дружке, разведенные в пространстве и во времени, хранить и пестовать все изначальное богатство натуральной музыки, а не одну лишь «темперированную» часть, которую мы знаем и думаем, что эта обглоданная кость и есть уже вся музыка.

Жизнь не то чтобы наладилась, но вернулась к более-менее нормальному состоянию, какой она не была уже несколько месяцев. Никаких тайных поездок в город. Никаких «Чаш вулкана» и потайных комнат в подвале. И даже никаких подземных банковских хранилищ. Может быть, эта нормальность была тяжелее и хуже всего.

Мы шли долго, и уже кончались силы. Кончалась вера – себе, компасу, карте. Оставались надежда и любовь. Надежда, что ребенок сегодня увидит, узнает, какое есть тяжелое, неприступное, долгожданное Белое море. И любовь, в которой стала сомневаться женщина, когда в вялом, спокойном течении жизни ей вдруг померещилось, что нет ничего важнее статуса,...

— Лучше не судить никого из нас по тому, какими мы казались в ту пору всеобщего безрассудства.

Соцреализм сыграл как раз обратную роль в развитии искусства, и недаром я, работая в литературе более полувека, ни разу не воспользовался этим неопределенным понятием.

Если человек — честный идиот, я способен полюбить его, но ни за что не полюблю бесчестного гения.

...- как может построить даже дрянной мотор человек, склонный к лирике?!

Я уже решил: союз наш заключается до тех пор, пока ты не вырастешь в настоящего, нашего человека, а я это сделаю, иначе грош мне цена в большой базарный день. До тех пор мы союза рвать не должны. А вырастешь – свободна от всяких обязательств.

Мы знакомы с тобой всего ничего, и половину времени были заняты отнюдь не разговорами, и всё равно ты знаешь меня лучше, чем все мои друзья в этой дыре.

Под толщей всех этих чужих воспоминаний и слов так легко было растеряться и пойти ко дну, но его, как бакен на воде, поддерживала на плаву боль, которая поселилась здесь раньше его.

— Про мир я говорил. Что он снаружи ничем не лучше, чем внутри, то есть внутри клетки. Нету никакой тебе наружи.

....они убеждались в том, что важно только уменье брать, а взяв, — держать.

Никогда не слушайся тех, кто, желая тебе помочь, советует отбросить хоть одно из твоих исканий. Ты угадаешь своё призвание по той неотвязности, с какой оно тебе сопутствует. Предать его — значит покалечить себя,...

Нет пейзажа, если никто не вскарабкался в гору, пейзаж не зрелище, он — преодоление. Но если принести тебя на вершину на носилках, ты увидишь что-то туманное, невразумительное, да и почему, собственно, это должно для тебя что-то значить?

...смысл вещей не в вещах — в устремлённости.

Для нее богатство не было ни властью, ни утешением; она могла жить только любовью, религией, верой в будущее.

Ошибка людей одаренных состоит в том, что они растрачивают свои юные годы, желая стать достойными милости судьбы.

Человек истощает себя безотчетными поступками, — из-за них-то и иссякают источники его бытия.

Бедствия обнажили не только наши доблести, но и подлости.

На преуспевающих чиновников всегда орут жены. Во-первых, они рано женятся. Во-вторых, часто на девушках повышенной громкости. В-третьих, на них орут на работе, пока они проходят все ступени. А когда он станет министром, жене уже трудно  отучиться от прежних привычек Травить же жену просроченными сырками не всегда удобно - в конце концов, она его человеком сделала.

Больно - это не всегда плохо, а приятно - это не всегда хорошо

Все разрушено или предано, осталась пустота, какой нет даже в космосе.

Учиться теперь так легко, все сколь-нибудь сложное из программы выбросили, это просто форма развлечения.

По мере того как он становился старше, отсутствие понимания того, как устроен мир, больше не было таким безобидным, в чем я убедилась в аэропорту неделю назад. И люди больше не спешили понимать и прощать его,...

Он почти ничего не знал о войне, а то, что знал, почерпнул из книг.