Я не знала, что могу чувствовать себя так. Как будто у меня есть все.

Я не хочу жить в мире, в котором нет тебя. Теперь мы всегда будем вместе.

Ты – моя слабость. Ты – единственная во всем мире, кого я люблю больше собственной жизни.

Пока мама не вернется, я буду о тебе заботиться. Эх, если бы и я была такой красивой, как ты, мама бы тоже вернулась…

Да ты и так красивая. И глаза, которые так мило щурятся, когда она улыбается, и аккуратный носик, и губы, и даже мочки ушей, похожие на лепестки цветов — все в ней было красиво.

Он не чувствовал ни страха, ни неловкости. Придет ли она завтра?

Я не требую ответа прямо сейчас. Подумай, а когда я устрою по-настоящему романтичное признание — тогда и скажешь.

Каждый человек жалеет о том, чего лишился или не смог обрести. Эта досада перерастает в одержимость.

В этой жизни никто не причинит мне вреда.

Я закатила глаза. – Какой бред! Если вселенская справедливость существует, то наказание должно быть соразмерно преступлению. Кстати, в этом случае Рома должен попасть под трамвай и лишиться ног, но что-то мне подсказывает, что с такими навозными жуками ничего плохого не происходит. Бессовестные люди живут получше многих.

Зря говорят, что внешность – не главное. Я как человек, чья работа – помогать людям становиться красивее (пусть теперь, в основном, мертвым), могу сказать с полной уверенностью: внешняя красота составляет восемьдесят процентов успеха.

Сема достал из кармана прозрачную бутылочку и быстро наполнил два малюсеньких пластиковых стаканчика. Когда он успел достать их из тумбочки, – загадка. Я возмущенно посмотрела на него: пить с покойниками на рабочем месте – это уже за гранью добра и зла.

Сзади послышался то ли стон, то ли вздох. Я моментально обернулась и почувствовала, как на затылке зашевелились волосы. Покойник, сопя, стал медленно вытаскивать руку из-под простыни. Мое сердце остановилось, в желудке что-то сжалось в тугую пружину. – Зомби! – заорал Семен, сгреб меня в охапку и вылетел в коридор.

Лучшая работа – это, без всякого сомнения, высокооплачиваемое хобби. Жаль, что я так и не нашла того, кто будет платить мне за просмотр сериалов.

«Вот она, цена успеха, – думал Гуров. – Не зависть коллег-поваров, не злоба официантки. Холодный, выверенный расчет того, кто считает, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как активами. Устранил риск – получил прибыль. Цинизм, доведенный до логического завершения».

Они вошли в здание, прошли через КПП. В руке Гуров крепко сжимал жесткий диск. Это был не просто носитель информации. Это был вызов. Вызов, брошенный системой, которая считала, что можно все спрятать в цифровом хаосе.

Сидя в микроавтобусе, который вез их обратно в центр, Гуров подводил итог. Артем Пономарев был не убийцей. Он был ложным флагом, разменной монетой в чужой игре. Его вина состояла лишь в том, что он оказался удобным. Истинное преступление лежало глубже.

Доронин замер, почувствовав, как почва уходит из-под ног. Этот молодой, наглый щенок не понимал, с кем разговаривает! Внутри все кипело от бессильной злости. Он видел, как сержант достает из сумки рулон ярко-желтой ленты с черными надписями: «МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ. НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ».

Он смотрел не на тело, а на этот абсурдный спектакль: величайший шеф-повар его ресторана сидит замертво перед своим же шедевром. Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке: «Сердце. Должно быть, сердце. У всех этих гениев – сплошь нервы и сердце. Но этот оттенок… Этот проклятый, лиловый оттенок кожи…»

Олег Верещагин сидел неестественно прямо, будто на важном совещании, а не за ужином. Его правая рука лежала на краю тарелки, едва касаясь вилки из матового серебра. Левая рука безвольно покоилась на колене. Голова была чуть запрокинута, взгляд широко раскрытых, остекленевших голубых глаз устремился куда-то вверх, на резные плафоны люстры.

Пожалуй, эта затея была обречена с самого начала. Ну какая из меня ведьма? Она бы точно знала, какая трава снимет боль.

Я предпочла поверить Эйдану. Его улыбка все еще согревала меня, хоть он и старался скрывать ее. Я видела что-то доброе в ней, во взгляде, во всем Темном маге.

Что-то мне подсказывало, что спасать из проклятого замка мне придется не одну себя, а нас двоих. – Отведи меня к ней, – попросила я. – К Норе.

Позади копошились незримые тени. Меня окружали, как будто догоняли звуки. Шелест тронутых рукой листьев, хруст сухих веток под тяжелой ногой.

Я злилась на всю эту бесконечную несправедливость. Разве моя цель не стоила того, чтобы я достигла ее? Не месть, а правосудие.

Я больше не питала надежды добраться до цели. Просто шла, передвигала ноги на чистом упрямстве. Мокрая, замерзшая и злая.

Гуров весь превратился в слух. Любая фраза, сказанная об убитой, может приблизить разгадку жестокого преступления, особенно если не является ответом на вопрос оперативника.

После убийства не прошло и двух суток, как дело начало превращаться в запутанный клубок. Главная версия с убийцей-похитителем дополнилась двумя дополнительными линиями, согласно одной из которых убийца – кто-то из домочадцев, согласно второй – вор, похитивший файл с чеками.

Для Казарновских настали тяжелые времена, муж и жена вдруг стали абсолютно чужими друг для друга. Хуже того, Марина винила Даниила в гибели дочери, считала, что в тот роковой понедельник он не должен был покидать их без предупреждения. Казарновский не спорил и не собирался, он винил себя еще больше, чем жена.

Тревога посетила Марину, когда женщина увидела, как возвращается Даниил. Без ребенка. Первые десять минут они метались по пляжу и кричали, звали Инну. Потом Даниил зачем-то полез в воду, бесполезно осматривал прибрежную полосу, пока жена заламывала руки на берегу. Потом был звонок в полицию.

В минувший понедельник, 30 июня, в особняке Марины Игоревны Казарновской было обнаружено бездыханное тело ее дочери Инны, девушки восемнадцати лет. Труп нашла домработница около восьми утра, когда выполняла уборку.

Когда они познакомились, Лев Гуров ни с кем не встречался, всецело поглощенный работой. Со стороны могло показаться, будто он отшельник, не способный заводить отношений с девушками. В действительности же это был просто период в жизни, причем краткосрочный.

— Если ты спрашиваешь, — начинаю я, и мой голос звучит почти как рычание, — хотел ли я поцеловать тебя, когда мы были на том корабле… и ты наклонилась… так близко… — Я наклоняюсь к ней, пока нас не разделяют всего несколько дюймов. У нее перехватывает дыхание, и я чувствую это на своем лице. Мои пальцы сжимаются. — …ответ — да. И с тех пор я не перестаю думать об этом.

— Ты не позволил бы мне упасть, — говорю я между вдохами. — Я доверяю тебе. Сильвер закрывает глаза и откидывает голову назад, как будто мои слова причиняют ему физическую боль. — Сделай мне одолжение, — говорит он. — Доверяй мне чуть меньше.

Я всю жизнь подчинялась навязываемым мне правилам, и к чему это привело? Только к кровопролитию и разрушениям.

— Я собираюсь прыгнуть, — говорю я ему. Его улыбка исчезает. — Нет, не стоит. — Стоит, — отвечаю я. — И ты меня поймаешь.

— Люди ценят твою жертву. Увеличивая свою силу, ты увеличиваешь мощь всего королевства. Ты защищаешь нас всех.

Сначала охранники нагнали его, затем кто-то швырнул дубинку, попал точно в позвонок между лопатками. Костя не смог устоять на ногах, упал, на него навалились, на руках защелкнулись самые настоящие наручники.

Из кабинета Черняхов выходил задом, с легким полупоклоном, как забитый жизнью крестьянин, получивший отказ в ответ на челобитную. Костя с насмешкой смотрел на него. Похоже, мужик реально тронулся от горя. Надо бы еще поработать над ним. Или даже помочь ему — похитить и убить Баринова. Или хотя бы просто убить…

И в этот момент со своего места вскочил Гаврик. На размышление времени не оставалось, спасти Артема могла только быстрота реакции, когда решение принимается напрямую от ситуации к ноге, минуя мозговой центр. Нога сама пришла в движение, Гаврик пропустил удар по коленке, это его не остановило, всего лишь слегка сбило с ритма, но и это не мало.

— Деньги сегодня! — сказал Артем. — Пуля сегодня! Гаврик сорвался с места, вынимая из-за пояса пистолет. Слышно было как щелкнул предохранитель, а патрон, возможно, уже в стволе. «Бобер» подскочил к Артему, приставил к его голове «Беретту». Мощная пушка, наверняка, незаконная.

Лицо Леня закрыл, а живот нет, туда Артем и ударил. Кулаком, удар не глубокий, но быстрый, сконцентрированный. Не хотел он, чтобы эта пьяная туша рухнула на маму. Леня лег ему под ноги, скорчившись от боли.

Рынок окружили, оружие там продавали, собровцы зачистку вели, все внимание на них. Артем в оцеплении стоял, заварушка началась, пацаны на помощь ринулись, все смешалось. Артем замешкался, за спиной и по флангам никого не оказалась, сзади набросились, он даже понять ничего не успел. Его и Славку Морозова забрали, в горы увезли, в зиндан бросили.

Звёзды, что зажигались то тут, то там заставляли меня замирать от потрясающей красоты. Каждая из них была похожа на маленький алмаз, сверкающий под солнцем и слепящий.

В память о тех, кого мы потеряли, но всегда будем помнить.

Именно так я и взаимодействовала с миром, который казался мне самым страшным монстром.

Почему взрослые так не умеют? Где в какой момент взросления мы потеряли эту красивую и милую способность просто знакомиться?

Её мягкий, добродушный смех наполнил комнату светом. В подобные моменты я наслаждалась своей жизнью, понимая, что её сила, упорство и мягкость — это моя броня.

Если можно было одним словом описать девушку с книгой, я бы назвала её — солнечной. Золотые волосы, как у диснеевской принцессы.

Это было все, что мне нужно. Мои пальцы запутались в ее волосах, и я притянул ее губы к своим. На этот раз наш поцелуй был более медленным. Как будто мы оба знали, что можем не торопиться, потому что на нем больше не было срока годности.