Унижение — это выбор, а не обстоятельство. Невозможно унизить человека, который знает себе цену. Честь нельзя отнять силой, срезать, как кошелек с пояса. Ты выращиваешь ее внутри, как хребет, и пока действуешь в согласии с собственными убеждениями — ты неуязвим. Был ли унижен Прометей, отданный на растерзание орлам? Конечно, нет. Ничто не способно ранить тебя, кроме собственных сомнений.

— Не делай того, о чем будешь жалеть, и никогда не жалей о сделанном. От этого все равно нет проку.

Любовь больше не казалась ей разрушением или слабостью. Любовь держала ее здесь, а его — во Флоренции, чтобы спасти город, который был им так дорог.

Это не делало ее выбор ошибкой. Ни один ее выбор не был ошибкой, если он привел ее сюда.

Он не пытался ее вылечить, не пытался стереть то, что с ней произошло. Он брал ее боль и переписывал в искусство.

Она выбралась из плена и заслужила право делать и говорить то, что хотела, но оказалась связана по рукам традициями и необходимостью заслуживать чужую благосклонность.

Сицилия пахла свободой. А еще — цитрусами, холодным белым вином, морской солью, нагретым асфальтом и чужими семейными тайнами.

В Ферсефонов день, прозванный праздник-шиворот-навыворот, мертвые возвращались в мир живых, а рабы и свободные, господа и простолюдины становились равны. Ночью по Норбону разгуливали ряженые в масках покойников, просили фрукты и сладости, а днем, на ярмарке на площади Ингварова Ока, торговали лорды и леди. Вырученные деньги раздавали беднякам и сиротам.

Когда-то Тео мечтал стать таким, как папа. Таким же умным, бесстрашным, благородным и добрым. Они с Тео играли в прятки и догонялки, разговаривали про королей прошлого, пели баллады про хитроумного лиса Рейнара и доверчивую волчицу Мейранду. Были ли все эти счастливые дни и вечера на самом деле? И если да, то когда папа — такой забавный, такой родной папа — превратился в отца? Когда карие глаза

Эдигерт не верил в Ингвара. А вот смерть была реальна до липкого пота, до болезненного страха, растекающегося полынной горечью во рту, до бессильной ярости, стучащей кровью в висках. Эдигерт не хотел умирать. Его время еще не пришло — и, может быть, никогда не придет.

В камере было так холодно, что, казалось, время заморозилось — или умерло. Тем лучше. Если времени больше нет, то час казни никогда не наступит. Дед говорил, что в жилах Ричарда течет жидкая сталь, а мать — что в его груди бьется звериное сердце. — Совсем как у меня, — прошептал сквозняк голосом Эмерин. «Жидкая сталь, звериное сердце. Жидкая сталь, звериное сердце», — мысленно повторял Ричард

Никитин ушел на службу еще затемно, оставив после себя лишь слабый запах табака в прихожей и недопитую чашку остывшего чая на кухне. Варя, убрав со стола, посмотрела на дверь в комнату, где спал Володя. Она вспомнила, как они дурачились, изображая театр, и тот вечер, несмотря на абсурдность, оставил в душе теплое чувство — будто они и вправду вернулись в беззаботную юность.

Итак, товарищи оперативные работники, — начал Никитин, отодвигая от себя пепельницу, полную окурков. — Наш импозантный Музыкант оказался, скорее всего, дымовой завесой. А настоящая цель — маленький, невзрачный мужичок, слегка скривленный на один бок, в сапогах со шнуровкой или в модных брюках клеш. Наша задача найти его в огромной и всеми любимой Москве. Какие будут предложения?

Ага, — кивнула старуха. — Прямо по словам. Именно так: рост, говорит, средний. Волосы темные. А потом про пальто, про ботинки… Продуктов мне сетку в руки сунул, а потом еще денег несколько купюр отсчитал. Сказал, еще даст, если все сделаю как надо. И опять давай повторять про ботинки эти, немецкие. Просил, чтоб я за ним слово в слово повторяла. И так раз десять, не меньше, пока я наизусть не запом

Кочкин все понял без слов. Он молча достал из кармана красную книжечку, прошел в начало очереди, сунул удостоверение под нос какому-то возмущенному покупателю, что-то коротко сказал продавщице и через минуту вернулся с авоськой, в которой глухо звенели три бутылки водки.

Музыкант, — подумал он. — Он не только спрятал лицо за воротником и очками. Наверняка еще и старательно загримировался. Получился яркий образ, который с легкостью исчезал, уступая место другому. Он продумал все. Почти все. Вот только этот артист, уходя со сцены, обронил часть своего реквизита. И этот реквизит расскажет нам о нем больше, чем любая сыгранная им роль».

Никитин осторожно подцепил предмет и поднес к глазам. Это был крохотный, неправильной формы кусочек кожи телесного цвета, размером не больше ногтя. По его краю шла частая, аккуратная строчка, сделанная, наверняка вручную. На обратной стороне виднелись едва заметные следы сухого казеинового клея. Что-то похожее на крохотную заплатку. Или на декоративную деталь сумки, обуви.

Вспоминаю наш чудесный вчерашний вечер вместе, как он выходил минут на десять, чтобы проверить маму и сорвать для меня цветы, и как я сейчас уничтожаю всё это собственными руками.

И вдруг весь мир вокруг меня останавливается. Потому что передо мной стоит… Илья Зимин. Мое прошлое, моя первая любовь, моя незаживающая рана…

Моя тайна, моя слабость, мое единственное напоминание о том, что когда-то я любила и была любимой. Каждый раз, глядя на эту закладку, я вспоминала его слова: "Ты сильнее, чем ты думаешь", и это придавало мне сил двигаться дальше.

Мама была права, любовь действительно оказалась сильнее всего. И она окажется сильнее несправедливости, я знаю это точно.

Я строю дома для других людей уже много лет, и теперь, наконец-то хочу построить что-то для себя. То есть… Для нас.

Прячась в темноте, я веду с собой молчаливую битву, пока Хлоя продолжает свое шоу. Она не ощущает моего присутствия, но я здесь и ловлю каждое ее слово и каждую эмоцию. Дело не только в том, что я молчу и таюсь: еще и в том, как эти моменты на меня влияют. Как вызывают ощущения, которых я никогда не испытывал раньше.

В моей жизни ему лучше оставаться созвездием, сплетенным из звезд, которые никогда не померкнут, не исчезнут или не окажутся в опасности.

Ей точно не нужны были чернила, когда она отпечатывала свой образ в моей голове.

Дочери гангстера не пристало думать о поцелуе с полицейским.

Мужчина, чьи губы оставили на моей коже след более надежный, чем любая татуировка, которую я могла бы сама себе набить.

Я хочу, чтобы наша любовь была тем, что заставит тебя остаться и сражаться. Я хочу быть твоей надеждой, которая поможет тебе выстоять вопреки всему.

Пусть думает, что я ничего не нашла. Пусть считает, что я работаю вслепую. Иногда знание, которое ты скрываешь, ценнее знания, которым делишься.

Я смотрела на нее и думала, что, наверное, это и есть профессионализм — умение сохранять спокойствие даже после того, как тебя едва не поймали на месте преступления.

Главное правило ночного визита: ты — тень. Тени не пахнут, не блестят, не шуршат. Тени просто есть. А потом их нет.

Полное погружение в расследование — это как нырнуть в ледяную воду: тело протестует, мозг кричит «выныривай», но ты уже там, на глубине, и обратной дороги нет. Сон уходит, аппетит притупляется, зато обостряется чутье. И без этого состояния — когда дело снится, дышит тебе в затылок, шепчет по ночам — ни одно по-настоящему сложное расследование не вытанцовывается. Это моя цена за успех.

Правила этой странной, мрачной пьесы, где убийство совершалось «между строк», а подсказки царапались на полях старинных книг, мне предстояло выяснять методом проб и ошибок. Где цена ошибки могла оказаться непозволительно, фатально высокой. Первый акт был сыгран. Занавес опустился. Пора было готовиться ко второму.

Иногда чтобы понять будущее, нужно сначала правильно прочитать прошлое. А чтобы поймать того, кто правит текст, нужно сначала увидеть, какую именно строчку он вычеркнул.

Я не собираюсь спать в доме, откуда не видно звёзд — они помогают мне пережить ночь. Если вдруг проснувшись посреди ночи, я увижу лишь чёрный как смоль потолок, то тут же ослепну.

Моё тело дано мне духами, и я хочу остаться в горах, чтобы отдать его обратно духам.

Легче всего теряются самые дорогие вещи.

Вы удивительный народ! Ваш танец может убить боевого коня, а музыка — заживить раны!

Если женщина падает от счастья в обморок из-за мужчины, значит, она прожила свою жизнь не зря.

Только обладая знаниями, человек увидит свет этого мира.

– Ошибка, – говорит он, и палец на корешке останавливается. – Меня и книги не особо интересуют. Но это... хоть что-то.

Мир без наушников оказывается оглушительным. Будто между мной и реальностью всегда должен быть хоть какой-то фильтр.

Ощущение, что кто-то стоит за стеклом и наблюдает. Не паника — тише, глубже и хуже.

Я не хрупкая. Я не нуждаюсь в бережном обращении.

У него глаза живые, звериные, и в них не уравнение, а пожар. Такой пожар не тушится — только прячется глубже.

Слово не отторгается. Не вызывает рефлекторного сарказма, не включает защитный механизм, не превращается в шутку.

Меня тянет к нему и в предвкушении мига слабости во рту скапливается слюна. Сдаваясь, я клянусь себе, что это в последний раз, но пора бы перестать врать себе.

Экер уже не мальчик из моих снов, а мужчина, которого я люблю.

Я не преувеличивал, когда сказал, что готов служить у ее ног. Если бы я сейчас стоял перед ней, то преклонил бы колено.

Пожалуй, пришло время мне и моему дару по-настоящему познакомиться.