Язык ведь – штука страшно косная, консервативная, и всякий всегда тащит за собой целый воз архивов, и терпеть не может новшеств купно с обновлениями.

Наша страна стремится к величайшей справедливости, в конечном счете к тому, чтобы жизнь для людей стала сплошным расцветом. Вы понимаете, конечно, расцвет всех его физических и духовных сил, расцвет культуры, вот этой самой поэзии, техники.

...меня не так легко угробить, и я еще буду жить и бузотерить хотя бы назло арифметическим расчетам ученых эскулапов.

Давно уже прошло то время, когда я кулаками работал больше, чем головой.

...он мог бы прожить еще двадцать лет, если бы не уехал в этот мерзкий Париж, где они все время устраивают революции.

«– Астра…
Ага, я в курсе, как меня зовут. И мне пофиг!»

«Подумать только! Меня наняли на работу ради улыбки! Целыми днями ходить по замку и изображать радость за две тысячи долларов в месяц! Кому рассказать — не поверят или вообще к психиатру отправят.»

Начальство, как и все мы, озабочено конспирацией.

Любя совершенство, ты уничтожаешь несовершенное. Вымарывание за вымарыванием — ты уничтожил текст. Всё ведь несовершенно. Если любишь совершенство, не уставай совершенствоваться.

Дети! Вы любите их не как свою кровь, а как свою победу. Это победа надо мной, над моей молодостью, над моей красотой, над моим обаянием, над моим успехом...

— Знаешь, кто любит, тот пускается на хитрости,...

— Кровь для вас дешевле вина,...

...нам такое удовольствие доставляли первые наши грехи, так это потому, что у нас еще были угрызения совести, которые украшали их, придавали им остроту и смак, — а теперь…

Вечно борясь с самим собой, теряя надежды перед лицом нагрянувших бед и спасаясь от бед надеждами на будущее, человек во всех своих поступках проявляет свойственные ему непоследовательность и слабость.

Но ведь нельзя же было совсем молчать, ведь нельзя же было не говорить вовсе!

Гордые особенно хороши, когда… ну, когда уж не сомневаешься в своем над ними могуществе,...

Если человек уверен, что мог бы переплыть океан в бельевом тазике, но не готов прямо сейчас встать со стула и вымыть сковороду, в которой уже двое суток гниет куриный жир, значит у него что-то не то с реальной оценкой своих возможностей.

"Ты псих!" Предложение простое, по интонации восклицательное. Двусоставное, нераспространенное, составное именное сказуемое. Глагол ‹‹есть››  подразумевается, но отсутствует. Стилистически окрашено, но окрашено куце, вяленько так без изобретательности, без полета... - мгновенно отозвался Даня. - А вообще, то же самое, про психа говорила мне бабушка, когда я учил Вергилия по латыни, а нам звонила учительница и жаловалась, что я отказываюсь писать сочинение по "Муму››.

Конечная, ясная функция человека — работать, созидать, и не только себе одному на пользу, — это и есть человек.

Смолоду кажется, что тебя хватит на тысячу жизней, а на самом-то деле дай бог одну прожить.

Я: Ты хоть сама поняла что сказала?
ОНА: Я не обязана понимать что говорю! Я женщина! Каждая моя вторая мысль гениальна, но при этом я совершенно не осознаю ее смысла!

Человек может читать любые книги, говорить любые умные вещи - и поступить крайне глупо. Или нести полную ахинею - и оказаться способным на поступок Поэтому нас можно вообще не слушать. Пока слова не равны чувству, а чувство - истинному желанию, они бессильны.

Образы были так жутки, что включилась защита сознания. Человек боится не страха вообще, не мирового зла, а маленького локального ужаса, вроде мухи, ползущей по открытому глазу мертвеца. Тут же все было слишком глобально, и сознание сумело справиться.

Когда я спросила, почему она столько сделала, чтобы помочь мужчине, который причинил ей столько боли, Джейн ответила просто: "Он был их отцом".

У зверей лишь лучшие из лучших оставляют потомство, не давая выродиться породе; и у людей право длить свой род тоже добывается одним лишь оружием.

...она не предвидела, насколько глубоко заложен в человеке разрушительный инстинкт, что горе будет настолько сильно, что она станет стенать и сетовать, что Генри жив, а Сэнди умер.

...физическое унижение истаяло, не унизив, а последующие минуты сами собой выявили теперь — кто есть кто.

Если бы можно было отмотать время вспять! У каждого человека, даже у самого скверного, даже у палача, наверняка бывали в жизни светлые минуты. Когда он гладил собаку, смеялся или кому-то помогал. Если бы можно было вернуть его назад и зафиксировать в этом состоянии для вечности! Но - и эта мысль меня разрывает - вечностью фиксируется только последнее состояние. Прошлое в зачет не идет.

— Болтливость от дьявола, — сказал Баратаев. — Дьявол словоохотлив.

В революции все антиэстетично: бой без знамен и без кавалерийских атак; вожди без шпаг и мундиров; грязная толпа без дисциплины, а особенно разливное море слова — и какого скверного, бесстыдного слова: я революционных газет просто не могу читать; каждая их страница мне представляется переложением Руссо, написанным малограмотной горничной…

Любовь к себе и принятие себя не имеют ничего общего с самовлюбленностью и эгоизмом. Такая любовь к себе бескорыстна.

Жизнь – это не владение, а бытие. Вы можете окружить себя всем, что только можно купить за деньги, и все же остаться несчастным в человеческом смысле слова.

Даже те, кто считает, что ничего не может, способны, объединив силы и работая вместе, добиться перемен.

Терпение – часть покорности.

Люди часто не хотят говорить о своих проблемах. Не настаивайте, но покажите, что вы открыты для общения. Не предлагайте советов или суждений. Просто будьте рядом, дайте понять, что вам есть до них дело. Вы не должны решать чужие проблемы. Скорее всего, вы этого просто не сможете, если не являетесь психологом.

Каждый писатель похож на звук определенной тональности. Стоит тысяча бокалов разных размеров и форм, и вот, когда звучит какое-нибудь особенное для третьей октавы, сто из них звякают. Другому звуку отзываются двести бокалов, третьему - всего пять. Каждый писатель - такой звук. Причем подделать его или симулировать, думаю, вообще невозможно.

Каждый умирающий – самый несчастный человек на свете.

- Это вас убьет, - заметила она, помолчав немного.
- Что?
- Сигареты.
Коннор пожал плечами:
- Убить может что угодно...
- Значит, вы не боитесь смерти?
Коннор задумался на несколько секунд, выпуская колечки дыма.
- Жизнь меня пугает больше, - признался он с искренностью, которая удивила его самого.

Последней вещью, в которой они нуждались, летя на греческой триреме в потенциально враждебный римский лагерь, был сатир средних лет в спортивной одежде, размахивающий дубиной, и вопящий «УМРИ!».

– Вся моя жизнь – это борьба с комплексом неполноценности,...

– Эй, Хейзел, – проговорил Перси, – скажи своему коньку, чтобы не ругался.
– А что он сказал? – Хейзел едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.
– Если опустить нецензурные выражения, то он сказал, что может доставить нас к вершине.

– Война – это долг, – продолжал Марс. – Выбор здесь в только в том, принимаешь ли ты ее и на чью сторону становишься.

...что человек бессмертен в своих детях; но с учетом того, как мы сами «обессмерчивали» родителей, можно было не обольщаться по поводу наших собственных шансов «продолжиться» в детях

– Я знаю, ты удивлен. Я недостаточно стара по виду, чтобы быть сестрой гарпий. Но так оно и есть. И, Фрэнк… есть еще одна проблема. Если ты все же отправишься в этот по-иск, ты должен сначала прогнать с холма василисков.
– Ты имеешь в виду змей?
– Да. Василиск означает «маленькая корона» – симпатичное название для совсем не симпатичной твари. Я бы предпочла их не убивать. Ведь они все же живые существа. Но ты не сможешь уйти, пока они здесь. Если твои друзья попытаются сразиться с ними… то я предвижу несчастья. Только ты наделен способностью убивать монстров.

– Постой… мы – китайцы. Зачем римскому богу встречаться с канадской китаянкой?
Бабушка рассерженно засопела.
– Если бы ты дал себе труд познакомиться с историей нашей семьи, Фай, то не спра-шивал бы! Китай и Рим не так уж и непохожи, не так уж далеки друг от друга, как ты, наверно, думаешь. Наша семья происходит из провинции Ганьсу. Из города под названием Ли Цзень. Но важнее этого… как я сказала, древняя кровь. Кровь царей и героев.

Нико присоединился к Перси Джексону, который стоял сбоку вместе с двумя стражниками. Волосы Перси были влажными после бани, он облачился в свежую одежду, но по-прежнему чувствовал себя неуютно. Хейзел его понимала – Перси сейчас собирались знакомить с двумя сотнями тяжеловооруженных ребят.