Я не куплюсь на это, Тео. Со мной ты другой, значит, в тебе есть что-то еще.

Пока ты сломлена тем, что случайно кого-то убила, помни, что я наслаждался чьим-то последним вздохом.

Я закрываю глаза, отключаюсь от окружающего мира и наслаждаюсь тишиной.

Иногда лучший способ разобраться с проблемами – отрезать их.

По сравнению с Эйвери я монстр. Если поставить нас рядом, она – падший ангел, а я – чудовище, таящееся в тени.

Если мне придется терпеть подобные вопросы еще много лет, я либо сойду с ума, либо просто умру.

У каждого должен быть шанс обвести светлой краской черное пятно.

Да, прошлое темное, но разве это должно помешать будущему?

Я открыт перед Вами и честно отвечу, что мой отец не позволяет мне много знать, потому что желает видеть меня необразованным. Он считает, что знание – это сила.

Наша жизнь полна испытаний и неважно чем они закончатся: провалом или победой. Все есть опыт.

А опыт есть мудрость. Ты был мал и мог умереть…

К сожалению, мы узники своих и чужих страстей. Увы, это говорит о том, что я любознательна, но мир за пределами Цитадели никогда не видела.

Я снова убегаю, и каждый побег от моих истинных все сильнее разбивает мне сердце.

Находясь со своими истинными, иногда я забываю обо всем остальном мире вокруг.

Роудс притягивает меня ближе и забирает пустой стакан из моей руки. — Истинная, потанцуй со мной.

У таких чудовищ, как я, не бывает обратных гаремов и счастливых концов. Мы заслуживаем только гореть в аду.

Мне хочется закричать, что мне жаль. Что я никогда не хотела причинить ему боль.

Есть два воспоминания, которые разрывают мне сердце, и ее смерть — одно из них. Мы оба знаем, какое второе.

Мне хочется обратно к Кириллу. Туда, где я могу быть собой.

Его пальцы горячие, а у меня ладонь холодная. Контраст такой, что мурашки бегут по всему телу.

Мы опять молчим. Но теперь это уже совсем другое молчание.

Я не хочу больше ждать. Потому что я тебя люблю.

Доверие – штука болезненная, а рядом с ним оно просыпается само, без спроса. И вот это пугает сильнее всего.

Мне страшно. Страшно, что ты вернёшься домой, а я – в свою пустую берлогу.

Не тратьте его на ссоры: не успеете моргнуть – дети вырастут, родители постареют, а время всё продолжит бежать и бежать.

– Знаете, что самое забавно? Вы ненавидите магию за хаос. Это очевидно. А я ненавижу ваши бумажки за то, что в них не помещаются списки людей, которым вы собираетесь сломать жизнь.

Драконы влюблялись лишь раз за свою жизнь и делали это не так, как прочие разумные. Достаточно одного взгляда, и внутренняя канцелярия – отдел гордости, бюро осторожности и архив дурных привычек – уже шлёпали печати на акт приёмки-передачи судьбы «без права возврата».

Дружба среди ведьм была явлением частым и оттого особенно интересным. С древних времён они писали целые трактаты о том, что в одиночку можно сварить зелье, но чтобы наслать проклятие на целое королевство — нужна надёжная команда.

Её мир фантазий слился с реальностью, и они переплелись в нечто единое, одновременно пугая и маня. Всю дорогу до дома мысли Сони перепрыгивали друг через друга.

В воздухе витали ароматы корицы, кофе и карамели – вполне обычное сочетание для столь необычного места. Забравшись с ногами и облокотив на колени блокнот, она делала творческие пометки.

В то время как для меня Клава олицетворяет целый мир. Или так думаю только я?

Для меня не существует ненастоящих отношений. Я люблю тебя, и для меня нет ничего важнее, чем быть с тобой.

Мы находимся на разных полюсах. Поэтому я подумал, что так лучше.

Клаве больно, и я в этом виноват. Осколки ее разбитого сердца оставляют на коже невидимые раны.

Вокруг нет ничего, кроме стука сердца.

Между нами всего полшага, но мне не преодолеть его в одиночку. Там асфальт расходится, тут жарит ядро Земли.

Уже оказавшись на крыльце, я не выдержала – бросила быстрый взгляд в сторону мельницы… и тут же вздрогнула, заметив, как в черном провале ее окна мелькнул мертвенный голубой свет, размазанный туманом. Что бы там ни пряталось, скоро оно выберется наружу и непременно заявится в гости.

– Что-то не так, госпожа Вандермер? И почему я не удивлена, что меня догнал этот господин Дайс? – Просто хочу проверить… – Я не стала вдаваться в подробности. – Мне показалось, будто я видела там свет. – Полагаете, в деревне есть кто-то живой? Клаус пошел рядом, опустив голову, словно это могло спасти его от дождя. – Главное, чтобы здесь не было мертвых, не знающих покоя, – ответила я мужчине.

Вой повторился снова. Сначала завыл один волк. Затем к нему присоединился второй, третий… Лошади, тянущие карету, пошли быстрее – видимо, им не терпелось миновать опасный участок леса, где, судя по всему, на охоту вышла стая. Да и мне было бы спокойнее, останься лес позади. Волков я не боюсь, но не стремлюсь лишний раз сталкиваться с хищниками.

Павел осторожно перегнулся через перила. Далёкий пол подъезда плавал перед глазами. На полу, разбросав конечности, лежал Капустин Фёдор Григорьевич, бывший героический информатор подполья. В процессе приземления он ударился о каменный пол, под головой расплылась чёрная лужа.

– Не возьмёте, падлы! – заорал из квартиры жилец. – А ну пошли вон! Это было полное сумасшествие. Похоже, бывший господин полицейский плохо разобрался в ситуации. Он стрелял из «Вальтера» – оружие на вид скромное, но с высокой дульной энергией. Пули летели одна за другой, уродуя дверь.

Четвёртый потерпевший – крупный приземистый мужик – видимо, старший в группе охранников – получил пулю в живот, контрольную в голову, а ещё и штык-нож в горло. Он лежал на спине, выкатив стеклянные глаза, рот был приоткрыт, руки согнуты и сжаты в кулаки. Штык был всажен по самую рукоятку – и, видимо, вошел в пол.

У самого будто крышу сорвало! Он поменял обойму, бросился вперёд, пригнув голову. Дым развеялся, валялись гильзы, отпечатались следы на мокрой крошке. И ещё какой-то звук. Он поначалу не придал ему значения, повернул за угол, убедился, что проход чист, припустил по нему, как заяц, горячо надеясь, что товарищи не отстают.

Топорков завизжал, стал извиваться, оттолкнулся плечом от стены, споткнулся. Павел бросился вперёд, схватил его за ворот, втащил в безопасную зону за углом. Пули продолжали поливать каменную стену, рикошетили, визжали. Заорала Римма – как-то дико, протяжно, тоже схватила Топоркова, стала ощупывать. Тот вырывался, усиленно заикался.

Сторожа, что показательно, и здесь оставили в живых. Он сидел в комнате охраны, закутавшись в одеяло, трясся, как осиновый лист. Не старый, но весь какой-то высушенный, с лицом, иссеченным морщинами. Губы до сих пор были синие от страха. Он тискал в руках алюминиевую кружку, давился горячей водой, в которую забыл насыпать заварку.

Милиционер побежал за преступницей, Но было уже поздно. Подгайнова свернула с оживленной улицы во дворы и там словно растворилась. А «безухий» задержался в арке, и вот по какой причине. Выходя из двора, он услышал истошный крик мужчины. – Сюда! Люди, сюда! – Кричал человек. – Там женщина мертвая.

– А можно быстрее! – попросила Вера водителя. – На максимуме идем, – ответил тот. Григорьевой казалось, что они плетутся еле-еле, а там, у Зимина, в опасности и Наташа, и Женя. Вера не зря так переживала. Она своим женским сердцем чувствовала беду. Большую беду…

Стул стоял спинкой к открытой кухонной двери. Суриков взял его и развернул спинкой к стене. И этот ход Наташа оценила: он машинально защищает свою спину. Так любой человек чувствует себя увереннее.

Тут вышла заведующая. Она увидела эту картину, и, резко развернувшись, попыталась убежать. Седой выстрелил ей в спину, и женщина упала. А стоявший рядом с Сафоновым достал нож и приставил его к животу. Борис не в состоянии был пошевелиться.

Пришел он к открытию. Зашел в кассу. Никого кроме него внутри не увидел. Кассир с ним поздоровалась. Он достал сберкнижку, отдал ей. И вот тут в зал вошли трое. Сафонов сразу почувствовал что-то нехорошее. Лица у этих людей были словно стеклянные. Один остался около двери. Еще один подошел к нему и нагло спросил: – Ну что, папаша, долго ты еще?