Главное - любить себя. Тогда тебя обязательно полюбит кто-то другой.

Если рядом надежный человек, неважно, какое безумие творится вокруг.

За свою жизнь я много разных людей повидал, но ты, Рихтер, —уникальный экземпляр. Если тебе когда-нибудь снова понадобится моя помощь — просто скажи.

— Холст, спецагент Рихтер, — произнес женский голос. Он звучал странно — одновременно совсем рядом и откуда-то издалека. — Капля алой крови на белоснежном холсте.

Заберите у человека тепло, которое он чувствует, наблюдая за играющими детьми. Заберите спокойствие, которое дарят объятия любимого человека. Заберите безудержный смех, что рождается в компании друзей за шумным столом в баре после пары лишних кружек. Заберите все это — и останусь я.

Психопаты вроде меня нередко находят утешение плотских удовольствиях, но в отличие от тех чудовищ, чьи желания были неразрывно связаны с жестокостью, меня завораживала совсем другая вещь — близость любящих друг друга людей, верность, сама идея моногамных отношений. Эта одержимость озадачивала меня всю жизнь и, скорее всего, так и останется загадкой. Способы, которыми я удовлетворяла свои физически

Будь я цветом, я не была бы ни желтым, ни зеленым, ни синим — ни даже черным или белым. Я была бы серым.

Ты не злой. Ты спокойный, дисциплинированный и рассудительный. Ты разозлился, потому что был выбит из колеи.

То, что я принимал за любовь, то, как, по-моему, она должна выглядеть, оказалось обычным удобством.

Некоторые девушки рождаются безупречными: идеальные волосы, глаза, кожа, блестящие оценки и высокие амбиции. Я не из их числа.

Я никому не расскажу. Никогда. Твою тайну, в смысле.

Прошлой ночью в Лос-Анджелесе я осознал, что никогда ее не любил, а она — меня. Мы были просто двумя идеальными людьми, влюбленными в совершенство.

Падать и совершать ошибки — не значит терпеть поражение. Это значит быть человеком.

Твой кошмар вовсе не кошмар, нолгурд. Кошмар – это жить не своей жизнью.

Хотелось кричать от боли и хохотать одновременно, впасть в беспамятство или лишиться рассудка – только бы не чувствовать!

Она отводила взгляд, но сердце всё равно сжималось от странного, липкого страха. И только когда перед ней оказалась знакомая дверь, она остановилась.

Он не знал, куда скачет. Он пришпорил коня, заставляя его нестись в ночь, в бурю, в никуда.

Я сам себе хозяин и бог! Его слова эхом разнеслись под сводами древнего храма, отразившись от каменных стен и задрожав в пламени тысяч свечей.

Ты думаешь, одиночество исчезнет, если войдёшь в мои покои? Нет. Оно просто встретится с моим.

Если ты ходишь по коридорам со взглядом, обещающим убийство, ещё не значит, что его никто не замечает.

Первого января всё закончится. Декан Белл подпишет бумаги на грант, и наша тайная подвальная жизнь испарится.

Порой нам бывает нужно, чтобы кто-то обнял нас и сказал: „Всё будет хорошо“.

Представь место, в котором тебе очень удобно быть хорошим человеком. Светлая комната, зелень, мягкий свет, окна в пол, всё очень дорого и очень стильно.

Ты бы не стала королевой выпускного бала. Зато тебя знают как профессионала своего дела.

Наверное, если бы кто-то спросил меня в тот момент, как проходило моё Рождество, я бы честно ответила: отвратительно. И почему-то не променяла бы его ни на какое другое.

А еще в голове появлялась мысль, что этот сезон мог многое изменить. Либо в худшую, либо в лучшую сторону. Здесь были мои друзья и, возможно, я смог бы сделать свою жизнь такой же безумной, какой она была до моего переезда.

Я бы так и простоял, если бы мне не прилетел подзатыльник. Поглаживая его, я повернулся к бабушке, которая ткнула в меня пальцем в грязной перчатке и злобно посмотрела. — Не обидь ее, иначе я все причиндалы тебе поотрываю, понял? Я поднял руки, сдаваясь, но все еще продолжал улыбаться.

— Когда ты успела стать такой неуверенной в себе? — Когда родилась. — Да брось, Ник. Ты горячая штучка, как минимум двое парней из этого помещения явно хотят тебя.

— Я хочу, чтобы за эти три месяца случилось что-то, что заставит меня держаться весь следующий год. Чтобы я вспоминала об этом и выдыхала с полной грудью. Я хочу чувствовать себя счастливой здесь и держаться за это счастье там, в Атланте. Мне необходимы воспоминания.

— Нравится то, что видишь? — спросил он. Боже мой, он точно знал, что я за ним наблюдала. Как извращенец, я смотрела на его руку в окне и пылала всем своим тощим телом... — А? — тупо произнесла я. Мой голос застрял в горле вместе с воздухом, а рука сжала стакан настолько крепко, что уже стало больно пальцам. — Океан. Нравится вид?

— Уикли Стэндор. Тот самый Уикли Стэндор? — Эндрю довольно закивал. — Он приехал из Лондона? — Ага, на целое лето! — радостно воскликнул Эндрю. — Мы перевернем весь Энсинитас к чертовой матери, как в старые добрые времена!

— Все, что я хотел тебе сказать, я говорил в лицо. — Фил поднимает голову. В потемневших, кажущихся почти черными, глазах так много усталости. Так не должно быть у восемнадцатилетнего короля школы и любимчика публики. — Даже самые дерьмовые вещи. Я никогда не прятался.

Палящее солнце делает мир невозможно ярким. Мокрые ладони Фила все еще накрывают мои. Мы вместе держим потрепанный мячик, и мне кажется, будто это не просто детская игра. Здесь, на заброшенной площадке, в зной и духоту, среди дрожащего от жары воздуха и дорожной пыли, совершается таинство или ритуал. Что-то волшебное, что нельзя объяснить словами.

Аврора была аксиомой. Неоспоримой частью моей жизни, сколько себя помню. Веселая девчонка, устраивающая в наших домах настоящие шоу-концерты с песнями, переодеваниями и моим сомнительным бэк-вокалом. Она была настолько яркой и светлой, что была похожа на ангела.

Когда-то я наивно думала, что он сможет простить. Верила, что повзрослеет, забудет. Выплеснет накопленную злость, и я снова увижу того мальчишку, с которым делила детство. Но годы шли, а Фил лишь оттачивал свое мастерство быть придурком.

Ловили себя на мысли, что боитесь ехать в школу? Нельзя игнорировать жестокие насмешки, злые шутки. Что с того, что мы дети? У травли страшные последствия.

— Ава… — Я ничего тебе не сделала! — всхлип. — Черт… — выдыхаю, отступаю. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю пряди. Ощущение, что мне дали по башке битой. Судя по шуму, к нам бежит кто-то из соседнего дома. — Уходи! И я делаю, что она просит. Разворачиваюсь и бегу. Быстро. Без оглядки.

Килиан усмехнулся — холодно, но с каким‑то странным блеском в глазах. — Возможно. Но ты всё ещё здесь. И всё ещё жива. Что это значит, Лирана? — То, что ты не такой безжалостный, как хочешь казаться. Его улыбка исчезла. Он подошёл ещё ближе, так, что я почувствовала тепло его тела. — Осторожнее, смертная. Ты играешь с огнём. — Разве не в этом смысл Испытаний? — прошептала я, не отводя взгляда

Я ненавидела его. Я восхищалась им. Я боялась его. И в то же время хотела подойти ближе, заглянуть в эти серебряные глаза, понять, что скрывается за их ледяной глубиной. Он был загадкой, которую я была готова разгадать — даже если это убьёт меня.

Он был как ночной кошмар — и как самая желанная тайна. Его голос, его глаза, его аура — всё это будило во мне что‑то дикое, первобытное. Я хотела отвернуться, убежать, закричать. Но вместо этого я подняла подбородок и встретила его взгляд. В этот момент я поняла: он тоже это чувствует. Между нами протянулась нить — тонкая, острая, опасная.

Килиан отпустил мою руку, но его взгляд не отрывался от моего лица. — Однажды это тебя погубит. — Возможно, — я улыбнулась. — Но пока я жива, я буду бороться. И за себя, и за тех, кого люблю. Он долго молчал, а потом тихо произнёс: — В этом ты и прекрасна.

Умма очень редко говорила о зиме, когда нашла меня, младенца, оставленного у порога губернаторского дома. Думаю, она боялась раскрыть свою мягкую, добродушную сторону характера. Сторону, которую Умма учила меня скрывать, потому что опасно показывать её в таком мире, как наш.

«Чувствовать — любить — значит, быть уязвимым, Лира. В нашем мире такая роскошь непозволительна».

Мне нравится новая обувь. Мне нравится, что я выгляжу иначе. Но еще больше мне нравится, как они смотрят на меня, когда я стою между ними. Будто я — не просто девушка, которую они подобрали на дороге. Будто я — часть их мира.

Наши решения — хорошие или дурные — и есть то, из чего складывается наша жизнь.

Теперь я оставляю прежнюю идеальную себя за той обшарпанной дверью. Но с меня хватит.

Я обнажила перед ним свою истинную сущность, и его ужаснула та чернильная тьма, что уже долгое время царит внутри меня.

Она – воплощение совершенства и разрушения.

В них запечатлена моя собственная смерть. Она окутана черными татуировками, во взгляде полыхает синее пламя Аида, губы созданы для греха, а руки, словно раскаленные клейма, одновременно обжигают и ласкают мое тело.

Хотелось кричать от боли и хохотать одновременно, впасть в беспамятство или лишиться рассудка – только бы не чувствовать!