Умма очень редко говорила о зиме, когда нашла меня, младенца, оставленного у порога губернаторского дома. Думаю, она боялась раскрыть свою мягкую, добродушную сторону характера. Сторону, которую Умма учила меня скрывать, потому что опасно показывать её в таком мире, как наш.

«Чувствовать — любить — значит, быть уязвимым, Лира. В нашем мире такая роскошь непозволительна».

Мне нравится новая обувь. Мне нравится, что я выгляжу иначе. Но еще больше мне нравится, как они смотрят на меня, когда я стою между ними. Будто я — не просто девушка, которую они подобрали на дороге. Будто я — часть их мира.

Наши решения — хорошие или дурные — и есть то, из чего складывается наша жизнь.

Теперь я оставляю прежнюю идеальную себя за той обшарпанной дверью. Но с меня хватит.

Я обнажила перед ним свою истинную сущность, и его ужаснула та чернильная тьма, что уже долгое время царит внутри меня.

Она – воплощение совершенства и разрушения.

В них запечатлена моя собственная смерть. Она окутана черными татуировками, во взгляде полыхает синее пламя Аида, губы созданы для греха, а руки, словно раскаленные клейма, одновременно обжигают и ласкают мое тело.

Хотелось кричать от боли и хохотать одновременно, впасть в беспамятство или лишиться рассудка – только бы не чувствовать!

Не хотелось признаваться, но я оттягивал неизбежное — готов был говорить о чем угодно и с кем угодно, только бы не думать

Это твое проклятие, — пояснила она, — и я могу его снять. Ты сможешь колдовать.

Ты же все чувствуешь, но не желаешь признавать. Тьма бывает разной.

Нет ничего страшнее, чем осознать, что возвращаться уже некуда и не к кому. Осознать, что, сколько бы жизней ты ни прожил, шанса все исправить у тебя уже никогда не будет.

Твой кошмар вовсе не кошмар, нолгурд. Кошмар — это жить не своей жизнью.

До этого момента наши отношения строились в основном на том, что Джек заботился обо мне. О том, чего я хочу и в чем нуждаюсь. Но сегодня все по-другому. Сегодня я чувствую, что нужна ему.

– Я одержим тобой, – шепчет он мне в губы. – Ты не против?

– Мне нужно еще немного подождать, прежде чем я завоюю твое сердце? – Я кладу ладонь на ее грудь, которая быстро поднимается и опускается. Она обхватывает мое лицо ладонями и гладит меня по щекам большими пальцами. – Оно уже твое.

– А потом, когда придет время и она забудет, как тебя зовут, я дам ей свою фамилию.

– Ты заслуживаешь гораздо большего, чем то, что он может тебе дать, и мужчина должен касаться тебя только, чтобы ты почувствовала себя королевой.

Чувствовать его, быть им и собой одновременно теперь так привычно. С его присутствием все вокруг — Академия, свалившаяся на её голову, дар, оружие, скрытое внутри — все это стало для неё не адом, а домом.

Сейчас ты уйдешь отсюда и навсегда забудешь обо мне. Внутри жжет так, что я не могу вдохнуть: мне больно, но для этого я сюда и пришла — спасти его.

Смотрю на них и больше не вижу людей. Передо мной угроза.

На меня обрушивается лавина тяжелых, словно медь, чувств. Я падаю в огромную яму горя, боли, вины, страха и чего-то еще, до этого мне не знакомого, что электричеством пронзает каждую клеточку моего тела.

Такой была моя жизнь, сколько я себя помню. Я очень сильный эмпат, аномальный, нездоровый: оказываясь достаточно близко к любому человеку, могу чувствовать весь спектр его эмоций, будто они мои собственные.

Оказывается, сколько вот таких скитальцев, которые на дне, опустились туда только из-за своей трусости, нежелания что-то изменить или слабости характера. А может, просто не было в ее жизни человека, который бы в тот непростой период не осудил и не заклеймил, а протянул бы руку помощи. Да уж, вот так жизнь. Такое оно, наше общество, стоит оступиться – тут же затопчут, страшно это...

И что, вам нравится такая жизнь? Ну понятно, муж козел, бывает. Но можно же было снять жилье, устроиться на работу. Жить свободно, ходить в кино, на концерты, радоваться. Вы же тут как крепостные! У вас нет никаких прав. Этот ваш мессия захочет – по головке погладит, а захочет – порку вам устроит. Разве это жизнь?

На душе у меня было хорошо и спокойно: все же спасли человеческие души, и какая разница, олигарх или бомж, финал у всех один, и жалко всех одинаково…

Я слишком хорошо знала нашу систему: проще закрыть дело, если все на поверхности, чем пытаться найти то, чего как будто нет. Так как дел этих выше крыши, а начальство требует выполнение плана.

У женщин вообще с логикой туго, а у обиженных где вы ее видели? В моей практике и не такое встречалось. Недавно вот тихая, спокойная, положительная женщина – педагог, между прочим – забила насмерть мужа сковородой. Нанесла сорок пять ударов, двадцать из них посмертно. А потом так же тихо объяснила, что накипело.

Я не знаю, что будет в будущем. Зато могу сказать, что сейчас ты дороже всего на свете и мое сердце принадлежит тебе.

Я видела в них только цвет беспощадного льда, а теперь вижу цвет неба, цвет моря, цвет счастья.

Надо не переживать по пустякам, и все будет хорошо.

Не сосчитать, сколько дней и ночей я провел здесь в одиночестве, собирая, изучая, дополняя свою драгоценную коллекцию.

В замке, погруженном в тишину, холод и мрак, – все как я люблю – никто не встречал: слуги приучены не докучать мне и не показываться на глаза.

Законы Хаоса непреложны: либо ты силен, либо ты мертв.

Я не куплюсь на это, Тео. Со мной ты другой, значит, в тебе есть что-то еще.

Пока ты сломлена тем, что случайно кого-то убила, помни, что я наслаждался чьим-то последним вздохом.

Я закрываю глаза, отключаюсь от окружающего мира и наслаждаюсь тишиной.

Иногда лучший способ разобраться с проблемами – отрезать их.

По сравнению с Эйвери я монстр. Если поставить нас рядом, она – падший ангел, а я – чудовище, таящееся в тени.

Если мне придется терпеть подобные вопросы еще много лет, я либо сойду с ума, либо просто умру.

У каждого должен быть шанс обвести светлой краской черное пятно.

Да, прошлое темное, но разве это должно помешать будущему?

Я открыт перед Вами и честно отвечу, что мой отец не позволяет мне много знать, потому что желает видеть меня необразованным. Он считает, что знание – это сила.