Ты не злой. Ты спокойный, дисциплинированный и рассудительный. Ты разозлился, потому что был выбит из колеи.

То, что я принимал за любовь, то, как, по-моему, она должна выглядеть, оказалось обычным удобством.

Некоторые девушки рождаются безупречными: идеальные волосы, глаза, кожа, блестящие оценки и высокие амбиции. Я не из их числа.

Я никому не расскажу. Никогда. Твою тайну, в смысле.

Прошлой ночью в Лос-Анджелесе я осознал, что никогда ее не любил, а она — меня. Мы были просто двумя идеальными людьми, влюбленными в совершенство.

Падать и совершать ошибки — не значит терпеть поражение. Это значит быть человеком.

Твой кошмар вовсе не кошмар, нолгурд. Кошмар – это жить не своей жизнью.

Хотелось кричать от боли и хохотать одновременно, впасть в беспамятство или лишиться рассудка – только бы не чувствовать!

Она отводила взгляд, но сердце всё равно сжималось от странного, липкого страха. И только когда перед ней оказалась знакомая дверь, она остановилась.

Он не знал, куда скачет. Он пришпорил коня, заставляя его нестись в ночь, в бурю, в никуда.

Я сам себе хозяин и бог! Его слова эхом разнеслись под сводами древнего храма, отразившись от каменных стен и задрожав в пламени тысяч свечей.

Ты думаешь, одиночество исчезнет, если войдёшь в мои покои? Нет. Оно просто встретится с моим.

А еще в голове появлялась мысль, что этот сезон мог многое изменить. Либо в худшую, либо в лучшую сторону. Здесь были мои друзья и, возможно, я смог бы сделать свою жизнь такой же безумной, какой она была до моего переезда.

Я бы так и простоял, если бы мне не прилетел подзатыльник. Поглаживая его, я повернулся к бабушке, которая ткнула в меня пальцем в грязной перчатке и злобно посмотрела. — Не обидь ее, иначе я все причиндалы тебе поотрываю, понял? Я поднял руки, сдаваясь, но все еще продолжал улыбаться.

— Когда ты успела стать такой неуверенной в себе? — Когда родилась. — Да брось, Ник. Ты горячая штучка, как минимум двое парней из этого помещения явно хотят тебя.

— Я хочу, чтобы за эти три месяца случилось что-то, что заставит меня держаться весь следующий год. Чтобы я вспоминала об этом и выдыхала с полной грудью. Я хочу чувствовать себя счастливой здесь и держаться за это счастье там, в Атланте. Мне необходимы воспоминания.

— Нравится то, что видишь? — спросил он. Боже мой, он точно знал, что я за ним наблюдала. Как извращенец, я смотрела на его руку в окне и пылала всем своим тощим телом... — А? — тупо произнесла я. Мой голос застрял в горле вместе с воздухом, а рука сжала стакан настолько крепко, что уже стало больно пальцам. — Океан. Нравится вид?

— Уикли Стэндор. Тот самый Уикли Стэндор? — Эндрю довольно закивал. — Он приехал из Лондона? — Ага, на целое лето! — радостно воскликнул Эндрю. — Мы перевернем весь Энсинитас к чертовой матери, как в старые добрые времена!

— Все, что я хотел тебе сказать, я говорил в лицо. — Фил поднимает голову. В потемневших, кажущихся почти черными, глазах так много усталости. Так не должно быть у восемнадцатилетнего короля школы и любимчика публики. — Даже самые дерьмовые вещи. Я никогда не прятался.

Палящее солнце делает мир невозможно ярким. Мокрые ладони Фила все еще накрывают мои. Мы вместе держим потрепанный мячик, и мне кажется, будто это не просто детская игра. Здесь, на заброшенной площадке, в зной и духоту, среди дрожащего от жары воздуха и дорожной пыли, совершается таинство или ритуал. Что-то волшебное, что нельзя объяснить словами.

Аврора была аксиомой. Неоспоримой частью моей жизни, сколько себя помню. Веселая девчонка, устраивающая в наших домах настоящие шоу-концерты с песнями, переодеваниями и моим сомнительным бэк-вокалом. Она была настолько яркой и светлой, что была похожа на ангела.

Когда-то я наивно думала, что он сможет простить. Верила, что повзрослеет, забудет. Выплеснет накопленную злость, и я снова увижу того мальчишку, с которым делила детство. Но годы шли, а Фил лишь оттачивал свое мастерство быть придурком.

Ловили себя на мысли, что боитесь ехать в школу? Нельзя игнорировать жестокие насмешки, злые шутки. Что с того, что мы дети? У травли страшные последствия.

— Ава… — Я ничего тебе не сделала! — всхлип. — Черт… — выдыхаю, отступаю. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю пряди. Ощущение, что мне дали по башке битой. Судя по шуму, к нам бежит кто-то из соседнего дома. — Уходи! И я делаю, что она просит. Разворачиваюсь и бегу. Быстро. Без оглядки.

Килиан усмехнулся — холодно, но с каким‑то странным блеском в глазах. — Возможно. Но ты всё ещё здесь. И всё ещё жива. Что это значит, Лирана? — То, что ты не такой безжалостный, как хочешь казаться. Его улыбка исчезла. Он подошёл ещё ближе, так, что я почувствовала тепло его тела. — Осторожнее, смертная. Ты играешь с огнём. — Разве не в этом смысл Испытаний? — прошептала я, не отводя взгляда

Я ненавидела его. Я восхищалась им. Я боялась его. И в то же время хотела подойти ближе, заглянуть в эти серебряные глаза, понять, что скрывается за их ледяной глубиной. Он был загадкой, которую я была готова разгадать — даже если это убьёт меня.

Он был как ночной кошмар — и как самая желанная тайна. Его голос, его глаза, его аура — всё это будило во мне что‑то дикое, первобытное. Я хотела отвернуться, убежать, закричать. Но вместо этого я подняла подбородок и встретила его взгляд. В этот момент я поняла: он тоже это чувствует. Между нами протянулась нить — тонкая, острая, опасная.

Килиан отпустил мою руку, но его взгляд не отрывался от моего лица. — Однажды это тебя погубит. — Возможно, — я улыбнулась. — Но пока я жива, я буду бороться. И за себя, и за тех, кого люблю. Он долго молчал, а потом тихо произнёс: — В этом ты и прекрасна.

Умма очень редко говорила о зиме, когда нашла меня, младенца, оставленного у порога губернаторского дома. Думаю, она боялась раскрыть свою мягкую, добродушную сторону характера. Сторону, которую Умма учила меня скрывать, потому что опасно показывать её в таком мире, как наш.

«Чувствовать — любить — значит, быть уязвимым, Лира. В нашем мире такая роскошь непозволительна».

До этого момента наши отношения строились в основном на том, что Джек заботился обо мне. О том, чего я хочу и в чем нуждаюсь. Но сегодня все по-другому. Сегодня я чувствую, что нужна ему.

– Я одержим тобой, – шепчет он мне в губы. – Ты не против?

– Мне нужно еще немного подождать, прежде чем я завоюю твое сердце? – Я кладу ладонь на ее грудь, которая быстро поднимается и опускается. Она обхватывает мое лицо ладонями и гладит меня по щекам большими пальцами. – Оно уже твое.

– А потом, когда придет время и она забудет, как тебя зовут, я дам ей свою фамилию.

– Ты заслуживаешь гораздо большего, чем то, что он может тебе дать, и мужчина должен касаться тебя только, чтобы ты почувствовала себя королевой.

Чувствовать его, быть им и собой одновременно теперь так привычно. С его присутствием все вокруг — Академия, свалившаяся на её голову, дар, оружие, скрытое внутри — все это стало для неё не адом, а домом.

Сейчас ты уйдешь отсюда и навсегда забудешь обо мне. Внутри жжет так, что я не могу вдохнуть: мне больно, но для этого я сюда и пришла — спасти его.

Смотрю на них и больше не вижу людей. Передо мной угроза.

На меня обрушивается лавина тяжелых, словно медь, чувств. Я падаю в огромную яму горя, боли, вины, страха и чего-то еще, до этого мне не знакомого, что электричеством пронзает каждую клеточку моего тела.

Такой была моя жизнь, сколько я себя помню. Я очень сильный эмпат, аномальный, нездоровый: оказываясь достаточно близко к любому человеку, могу чувствовать весь спектр его эмоций, будто они мои собственные.

Я не знаю, что будет в будущем. Зато могу сказать, что сейчас ты дороже всего на свете и мое сердце принадлежит тебе.

Я видела в них только цвет беспощадного льда, а теперь вижу цвет неба, цвет моря, цвет счастья.

Надо не переживать по пустякам, и все будет хорошо.

Не сосчитать, сколько дней и ночей я провел здесь в одиночестве, собирая, изучая, дополняя свою драгоценную коллекцию.

В замке, погруженном в тишину, холод и мрак, – все как я люблю – никто не встречал: слуги приучены не докучать мне и не показываться на глаза.

Законы Хаоса непреложны: либо ты силен, либо ты мертв.