Маттео чувствовал: это не по доброй воле, но ему хватало и её покорности. Это заводило; он долго добивался послушания, и наконец что-то из этого всё же вышло. Миранда попыталась неловко, сухо, скупо поцеловать его в губы, но он взял её за затылок и поцеловал сам, глубже, чем она хотела бы. Рот её был жёсток и напряжён. Маттео полоснул языком по краю её зубов — могла бы укусить, но не стала…

Я, видишь ли, при всем своем интеллекте обладаю весомым недостатком, ну, с вашей точки зрения. Того, что вы чувствуете, я не ощущаю. Те эмоции, которые вами движут, мне во многом недоступны. Люди это знают: нутром ли, интуитивно ли, но если хочешь быть хорошим убийцей, результативным убийцей, лучшим из лучших, значит, нужно научиться и сливаться с такими как вы, быть на вас похожим.

— Ты считаешь, я жесток? Но ты не знаешь, насколько жестокими могут быть люди, которых ты считала прежде членами нормального общества. Пока не знаешь. Мысль не новая, а очень тривиальная, понимаю, не критикуй меня за это: моё дело — не убедить тебя в том, чтобы со мной остаться. Я же знаю, это бесполезно.

Миранда чуть наклонилась. Океан был ещё тёплым; купаться в нём комфортно до позднего сентября — дальше множество тёплых течений сменится другими, небо накроют обложные тучи, шторма станут частыми гостями на здешнем побережье. Но пока вода вспыхнула ровным живым свечением, в её пальцах — тоже; Маттео неторопливо взял её за подбородок и повернул голову к берегу. — Смотри. Будто шлейф из серебра.

— Тот тип погнался за мной, а я — от него. Хотел выйти сразу к лестнице и оттуда — на выход. Но, чтоб его… Он будто специально заманивал меня туда и загонял. — Куда? Куда загонял? Джейкоб медленно, будто даже неохотно ответил: — В свою новую ловушку. Потому что ловушки ставят на охоте, а он на нас охотится, Миранда. Как на дичь. Ты что, не поняла?

Позволь исправить все ошибки и наконец любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Я не хочу больше тратить ни дня на бессмысленные страдания.

Они были разными, словно тепло и холод. Возможно, именно поэтому казались окружающим немного странными, но при этом идеально символизировали Рождество.

Это был их любимый праздник, с ним связано столько теплоты и любви, что он просто не мог не стать знаменем спасения. Она верила, что он пойдет за ней, что случится чертово рождественское чудо.

Любовь больше не казалась ей разрушением или слабостью. Любовь держала ее здесь, а его — во Флоренции, чтобы спасти город, который был им так дорог.

Это не делало ее выбор ошибкой. Ни один ее выбор не был ошибкой, если он привел ее сюда.

Он не пытался ее вылечить, не пытался стереть то, что с ней произошло. Он брал ее боль и переписывал в искусство.

Она выбралась из плена и заслужила право делать и говорить то, что хотела, но оказалась связана по рукам традициями и необходимостью заслуживать чужую благосклонность.

Сицилия пахла свободой. А еще — цитрусами, холодным белым вином, морской солью, нагретым асфальтом и чужими семейными тайнами.

В Ферсефонов день, прозванный праздник-шиворот-навыворот, мертвые возвращались в мир живых, а рабы и свободные, господа и простолюдины становились равны. Ночью по Норбону разгуливали ряженые в масках покойников, просили фрукты и сладости, а днем, на ярмарке на площади Ингварова Ока, торговали лорды и леди. Вырученные деньги раздавали беднякам и сиротам.

Когда-то Тео мечтал стать таким, как папа. Таким же умным, бесстрашным, благородным и добрым. Они с Тео играли в прятки и догонялки, разговаривали про королей прошлого, пели баллады про хитроумного лиса Рейнара и доверчивую волчицу Мейранду. Были ли все эти счастливые дни и вечера на самом деле? И если да, то когда папа — такой забавный, такой родной папа — превратился в отца? Когда карие глаза

Эдигерт не верил в Ингвара. А вот смерть была реальна до липкого пота, до болезненного страха, растекающегося полынной горечью во рту, до бессильной ярости, стучащей кровью в висках. Эдигерт не хотел умирать. Его время еще не пришло — и, может быть, никогда не придет.

В камере было так холодно, что, казалось, время заморозилось — или умерло. Тем лучше. Если времени больше нет, то час казни никогда не наступит. Дед говорил, что в жилах Ричарда течет жидкая сталь, а мать — что в его груди бьется звериное сердце. — Совсем как у меня, — прошептал сквозняк голосом Эмерин. «Жидкая сталь, звериное сердце. Жидкая сталь, звериное сердце», — мысленно повторял Ричард

В Аклайне никто не знал моря. Не видел закатов за горизонтом, не чувствовал солёного бриза и не любовался резвящейся на гребнях волн пеной. Этот мир делился на две части: людские города под магическими куполами и опасную воду над головой.

Легенда о падших ангелах гласит, что они были изгнаны с небес и лишены света. Они стали символами зла и искушения. И мне казалось, что после своей вендетты я был именно таким… Падшим человеком, несущим лишь тьму. Но Сара помогла мне вернуть тот самый свет, которого я лишился однажды.

— Семью не выбирают. — Я твоя семья. А он был недостоин тебя. Поехали отсюда, пока я случайно не кремировал его захороненное тело.

— Зачем ты рассказал мне все? Я ведь могу пойти в полицию, и тебя посадят на десятки лет. — Я готов доверить тебе свою жизнь. — Почему? — Я люблю тебя.

Мне хотелось, чтобы она злилась. Хотелось, чтобы проявляла эмоции. Но я сломал Сару, погасив ее свет. Та забавная девушка, которая постоянно болтала и смеялась, только что умерла на моих глазах. И я никогда себе этого не прощу.

В моей жизни ему лучше оставаться созвездием, сплетенным из звезд, которые никогда не померкнут, не исчезнут или не окажутся в опасности.

Ей точно не нужны были чернила, когда она отпечатывала свой образ в моей голове.

Дочери гангстера не пристало думать о поцелуе с полицейским.

Мужчина, чьи губы оставили на моей коже след более надежный, чем любая татуировка, которую я могла бы сама себе набить.

Я хочу, чтобы наша любовь была тем, что заставит тебя остаться и сражаться. Я хочу быть твоей надеждой, которая поможет тебе выстоять вопреки всему.

Я не собираюсь спать в доме, откуда не видно звёзд — они помогают мне пережить ночь. Если вдруг проснувшись посреди ночи, я увижу лишь чёрный как смоль потолок, то тут же ослепну.

Моё тело дано мне духами, и я хочу остаться в горах, чтобы отдать его обратно духам.

Легче всего теряются самые дорогие вещи.

Вы удивительный народ! Ваш танец может убить боевого коня, а музыка — заживить раны!

Если женщина падает от счастья в обморок из-за мужчины, значит, она прожила свою жизнь не зря.

Только обладая знаниями, человек увидит свет этого мира.

– Ошибка, – говорит он, и палец на корешке останавливается. – Меня и книги не особо интересуют. Но это... хоть что-то.

Мир без наушников оказывается оглушительным. Будто между мной и реальностью всегда должен быть хоть какой-то фильтр.

Ощущение, что кто-то стоит за стеклом и наблюдает. Не паника — тише, глубже и хуже.

Я не хрупкая. Я не нуждаюсь в бережном обращении.

У него глаза живые, звериные, и в них не уравнение, а пожар. Такой пожар не тушится — только прячется глубже.

Слово не отторгается. Не вызывает рефлекторного сарказма, не включает защитный механизм, не превращается в шутку.

Меня тянет к нему и в предвкушении мига слабости во рту скапливается слюна. Сдаваясь, я клянусь себе, что это в последний раз, но пора бы перестать врать себе.

Экер уже не мальчик из моих снов, а мужчина, которого я люблю.

Я не преувеличивал, когда сказал, что готов служить у ее ног. Если бы я сейчас стоял перед ней, то преклонил бы колено.

Пожалуй, пришло время мне и моему дару по-настоящему познакомиться.

Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что очень важное — осталась в живых.

Если ты не можешь понять, что твой отец тиран, значит, я была неправа и ты так же недостоин носить корону,как и он

— Кто важнее, живые или мёртвые? Ты ведь аспиратнтка, как же можешь быть такой тугодумной? Эта деревня проклята, если мы останемся здесь, нас всех ждёт могила! Ты представляешь себе последствия? — в ярости зарычал Цзинь Лэй на Цзи Юньлу, чувствуя, что уходят драгоценные секунды и минуты, а мы всё ещё не определились.

Цзинь Лэй промолчал в ответ, что было воспринято как знак согласия. Итак, мы вчетвером переносили труп. По дороге не разговаривали, каждый опустил голову и думал о чём-то своём. Произошло убийство, у меня на душе было неспокойно. Я просто хотел побыстрее покинуть эту странную деревню и вернуться в Шанхай. Однако нас ждало еще одно, более неприятное событие.

— Наконец-то явился. Мстительный дух, вселившийся в марионетку, наконец-то явился нам. Никто не сможет убежать. С того момента, как мы вошли в эту деревню, наша гибель стала неизбежна, — пробормотала Чжоу Илэй словно во сне.

Стены были покрыты рисунками, выполненными маслом. Все они изображали кукол. Марионетки на нитках, перчаточные куклы — множество разновидностей. Встречались рисунки, содержание которых мне было трудно понять. Но все куклы на стенах смотрели с деревянным выражением лиц в одну сторону — на большого истукана, установленного в центре зала.

— Вообще-то я не собирался говорить о кумирне марионеток. — Профессор Чжао Чэндэ несколько раз сухо кашлянул, чтобы скрыть смущение. — Но поскольку госпожа Шэнь уже завела о ней разговор, у меня, наверное, не остаётся выбора. Да, когда я впервые приехал в Яньшань, первым делом пошёл в кумирню. То, что я нашёл там, потрясло меня. До меня доходили слухи, но я не воспринимал их всерьёз.