Людям, чей жизненный путь сходен с нашим, трудно не доверять.

Она с поразительным упорством тщилась всучить кота в мешке клиенту, который уже имел случай его приобрести.

Настоящим правит минувшее.

Есть три вида умных людей: первые столь умны, что, когда их называют умными, это выглядит справедливым и естественным; вторые достаточно умны, чтобы отличить правду от лести; третьи скорее глупы, ибо все принимают на веру.

В литературе занимательность – пошлость.

Сама жизнь, каждый миг ее, каждая капля, – вот то, что сейчас, тут, Ридженс-Парк, солнце – и спасибо. И чересчур даже много. И всей жизни не хватит, оказывается, чтоб уж научиться как следует наслаждаться этой изюминкой; выжимать каждую унцию радости; все оттенки смысла; ибо и то и другое раскрывается нам, наконец, в невыдуманной серьезности, не то что когда-то.

Вдруг ей перехватило горло, будто воспользовались ее задумчивостью и сжали его только и ждавшие случая ледяные когти.

Что за стыд, коли правда! Стыдно-то не тому, кто говорит, а тому, кто делает!

...специалисты – всего лишь такие же люди, как и все остальные. Им свойственно ошибаться. У них есть свои вкусы и мнения, которые необязательно совпадают с вашими. А некоторые из них не ставят во главу угла именно ваши интересы. Как клиент или заказчик, вы обладаете полным правом задавать им вопросы и отказываться от их предложений или советов, если вы не видите в них необходимости, считаете их слишком дорогими или недостаточными. Вы пренебрегаете своим главным правом потребителя в случае, если стесняетесь выразить свое сомнение или запросить мнение других специалистов. Учитесь защищать это право и говорить специалисту «нет» всегда, когда считаете это необходимым.

В погоне за прибылью и максимальной производительностью труда даже самые приятные люди и хорошие компании могут предъявлять к сотрудникам неоправданные требования.

Время, силы и деньги – те драгоценные ресурсы, которые вы должны расходовать максимально разумно.

Все его слова — ложь, я это знаю, но улыбаюсь и согласно киваю.

Как только ты научишься зеркально смотреть на конфликтную ситуацию – не погружаясь в нее по уши, как мы все это делаем, а созерцая со стороны, – то поверь, она непременно разрешится с минимальными потерями для тебя!

– Нужно мобилизовать все свои внутренние ресурсы, и тогда вероятность выздоровления существенно возрастает,...

Старики – те вопросы типа «почему?» и «зачем?» давно отзадавали, втянулись в уклад здешний, в армейскую осмысленную дурь, и действуют на уровне рефлекса. Они-то понимают, что супротив армейской дури не попрешь, не восстанешь, поэтому и настроение никто им задавить не в силах, мысли их в завтрашнем дне...

Мне следует быть честным. Я никогда не понимал всей этой шумихи вокруг Персефоны. В смысле, для девушки, едва не погубившей все мироздание, она была, мягко сказать, так себе.
Нет, бесспорно, она была красива. У нее были длинные светлые волосы, прямо как у мамы, и голубые глаза Зевса. За всю свою жизнь она не озаботилась ни единой проблемой и вообще была твердо уверена, что весь мир был создан лишь для ее удовольствия. Полагаю, когда оба твоих родителя боги, прийти к такому выводу не так уж сложно.
Она обожала гулять. Целыми днями она бродила по окрестностям со своими друзьями нимфами и сатирами, переходила вброд речки, собирала букеты на залитых солнцем лугах, ела свежие фрукты прямо с деревьев… Кхм, вообще-то я все это выдумал, но что-то мне подсказывает, что примерно этим и должна была заниматься богиня-подросток во времена, когда смартфоны еще не были изобретены.

Посейдон приблизился к ней и проржал что-то вроде: «Эй, красавица, не ко мне скачешь?»

— Насчет выступлений. Как профессионал с профессионалом. Секрет самый простой. Необходимо знать — что именно, неважно, но необходимо хоть что-то знать о ваших слушателях. Какую-то черточку, которая в ваших глазах отличает именно этих слушателей от вчерашних.

Я не боюсь никого, пока не вижу жажды убийства на его лице.

– Я несу потери в основном моральные,...

Те времена, когда можно было поговорить, объяснить, растолковать – и мир сразу добрел, становился простым и понятным, давно минули.

Как и Гестия, Темис была скромна, покрывала голову платком, и замужество ее не интересовало, тем более после случившегося с Метидой, но во имя мира она согласилась выйти за Зевса.
(И да, формально она приходилась Зевсу тетей, так что можете сколько угодно возмущаться по поводу этого брака. Но продолжим.)
Но это замужество оказалось недолгим. Темис родила две тройни. Первые оказались ничего так — три сестры, названные орами, ставшие богинями времен года.
(Вы сейчас думаете: «Минуточку, почему только три?» Но не забывайте, место действия — Греция, а греки едва ли были хорошо знакомы с зимой.)

Родился ребенок — красавица малышка.
Рея про себя страшилась, что дитя может оказаться циклопом или гекатонхейром. Возможно, Кронос тоже втайне покрывался холодным потом от этих мыслей. Но нет. Младенец был идеален.
Если уж на то пошло, девочка оказалась слишком идеальной.
Рея назвала ее Гестией. Она завернула малышку в мягкие пеленки и показала ее гордому отцу. В первую секунду Кронос улыбнулся. Младенец не оказался монстром — уже здорово! Затем, пощекотав дочке подбородок, заглянув ей в глаза и услышав стандартное «агу-агу», он вдруг понял, что Гестия не совсем титан.
Она родилась меньше любого младенца-титана, но оказалась тяжеленькой и с идеальными пропорциями. Для новорожденной ее глаза буквально сияли интеллектом. От нее исходила сила. Учитывая умение Кроноса управлять временем, он легко предвидел, какой станет эта девочка, когда вырастет. Меньше любого титана, но способная на очень многое. В том числе и возвыситься над любым титаном, если ей это вздумается.
Гестия была кем-то вроде улучшенной версии титанов — Титан 2.0, новое поколение.
По сути она и не была титаном....

Зачем мужество, если тайны порой раскрываются сами по себе?

Врангель — городок маленький, тут люди друг о друге все знают. Твои дела здесь — это непременно и дела соседей. Надо играть по правилам.

— Украсть — грех, одарить — благодать.

Здесь люди говорят обо всем слишком много и слишком хорошо. Становишься чудовищно умным, и все путается – уродливое кажется красивым, преступники – святыми или больными, больные – гениями, все двоится, все двусмысленно!

Как и многие слабые созданья, скованные собственной абсолютной капризностью, она чувствовала себя в своей тарелке, лишь когда могла по собственному изволу устранять заботы и трудности, коими целенаправленно загромождала себе день грядущий днем ранее.

Он любил разглядывать семейные пары – ну, например, на пляже или в отеле. Или в экскурсионном автобусе. Их ровесники, около сорока. Люди одного социального круга, довольно успешные – поездки, одежда, аксессуары. Ухоженные и воспитанные дети.
Он смотрел на мужиков и пытался поймать в их глазах такую же тоску. Ловил. Почти у всех. Было видно, ну, или очевидно, что вся эта семейная кутерьма, все эти обязательные моменты им так же, как и ему, скучны и пресны.

– А мама говорит, что попутчик – это совсем немало. Попутчик – это почти спутник. Если получится.

Тогда я почувствовала себя богатой. Теперь я понимаю, что была богата папиным доверием и что доверие — самое большое богатство.

Все они дети войны, все родились тогда, когда их страны враждовали. А теперь они дети мира, но мир этот такой хрупкий,...

Жизнь еще заставит Джой попрыгать через барьеры, но жирной уродиной ее уже никто не назовет,...

– Дети – это не твоя собственность, они даются тебе лишь на время. Они появляются у тебя, но потом идут своей дорогой,...

Я однажды спьяну вместо Светки Таньку домой поволок, по старой привычке. И пошла! Вот что значит привязанность к дому. Особенно она наблюдается у женщин.

...меня волнует не столько история сама по себе, сколько то, к чему она побуждает.

...девочка говорила так, как будто снимала слова с полки и аккуратно ставила обратно, едва успев произнести.

Я чувствовала себя шариком… увы, не воздушным.

Слишком высок был риск. Если жена заподозрит что-то сейчас… он уже прошел это один раз, он знал, как плохо это — оказаться в водовороте развода. Имущество, дача, две машины. Сын, который отбился от рук. Общие друзья. Нет, Ирина не стоила всего этого. К тому же жена была теперь беременна, и то, ради чего они примирились, согласились забыть многое и простить еще большее, обрело реальный смысл. Нет, он не мог так рисковать.

Так они и жили — вместе, но на разных полюсах жизни, вежливо общались, здоровались, даже спрашивали, нужен ли Ирине кипяточек, которого много в чайнике. И все, и не больше. Кипяточек никогда не оказывался нужен, и она отказывалась — иногда грубо, но чаще вежливо и корректно.

– Мужчины реагируют на блеск женских глаз, – сказал Борис. – Мы ведь, малыш, существа в общем-то малоэнергетичные. Да-да, не удивляйся, у нас мало самостоятельной энергии, поэтому мы мгновенно замечаем источники, из которых можем ее черпать.

Должно быть он постоянно забывал думать про самого себя и про свои заботы: то ли он утомился или же умирал по мелким частям на ходу жизни.

Ему уютней было чувствовать скорбь на земной потухшей звезде; чужое и дальнее счастье возбуждало в нем стыд и тревогу – он бы хотел, не сознавая, чтобы вечно строящийся и недостроенный мир был похож на его разрушенную жизнь.

— Как ты думаешь, монстры — это порождение человеческого воображения? — спросил меня Эван.
Солнце вставало, и он предложил мне кофе, еще теплый. Я выпила кофе и почувствовала, что меня уносит. Я смотрела, как звезды исчезают в светлеющем небе. Кто я такая, чтобы говорить, на что способно людское воображение?
— Аутентичные аномалии встречались всегда, — высказалась я. — И если они являются частью мира природы, то по определению они естественны.

— Я рад, что мамы нет здесь, — сказал он. — Она всегда говорила, что ты изменишься, что нам придется уйти из твоей жизни, но, черт побери, она все-таки никогда не думала, что ты до такого дойдешь. Ты слишком задрала нос, моя девочка, а тебе, не говоря уж о твоем размазне-муже, не худо бы взять несколько уроков хороших манер...

Мне сердце говорит, что мир мне не чужой. Я постараюсь доказать, что я его достойна. Но знать бы мне, с чего начать.

Еще раз, кроваво вспыхнув, сказала угасающая мысль, что он, Васька Каширин, может здесь сойти с ума, испытать муки, для которых нет названия, дойти до такого предела боли и страданий, до каких не доходило еще ни одно живое существо; что он может биться головою о стену, выколоть себе пальцем глаза, говорить и кричать, что ему угодно, уверять со слезами, что больше выносить он не может, – и ничего. Будет ничего.

Так чувствовал бы себя человек, если бы ночью, когда он в доме один, все вещи ожили, задвигались и приобрели над ним, человеком, неограниченную власть. Вдруг стали бы его судить: шкап, стул, письменный стол и диван. Он бы кричал и метался, умолял, звал на помощь, а они что-то говорили бы по-своему между собою, потом повели его вешать: шкап, стул, письменный стол и диван. И смотрели бы на это остальные вещи.

Это пустяки, что много людей и много умов, – у человечества один разум, и он начинает мутиться.

Вот тоже я боюсь ножей, всего острого, блестящего: мне кажется, что если я возьму в руки нож, то непременно кого-нибудь зарежу. Ведь правда, почему не зарезать, если нож острый?