Наутро восемнадцатого июня последовала беспрецедентная в военной истории отмена приказа. Правительство, накануне объявившее о своем намерении капитулировать, не получило от неприятеля извещения, что капитуляция принята, а потому заявило в коммюнике: «Сопротивление продолжается».
Но было уже слишком поздно. Воля оказалась сломлена, ложь бесполезна. Войска отступали, но не слишком быстро, чтобы большая их часть сдалась в плен просто так, без боя, только от одной усталости. Дивизионы походили на гигантскую плазму, перетекавшую из одной дороги в другую. Войне суждено было продлиться еще семь суток, и эти семь суток истекали. А ведь готовились к сорокадневной битве. И кончилось все ничем.

— Сдается мне, — взял слово Бун, — что нам остается лишь принять ваши слова на веру со всей вежливостью, на какую мы только способны. Мы здесь, и вы заявляете, что отсюда нет возврата. Многого я, правда, не понял, и у меня возникла уйма вопросов, но с ними можно и подождать.

«Это мастодонт, — сказал я себе, — Господи помилуй, это же мастодонт!»
Мои мысли словно зациклились на этом названии. Мастодонт, мастодонт, МАСТОДОНТ — ни для чего больше в голове не оставалось места, только для этого слова.

Я даже подумала, что он ненароком умер, пока я с ним возилась.

- Сколько лет я уже от тебя отдыхаю? Восемь? А до сих пор ночью в кошмарах снишься! Кино ужасов ты мое!

Ежу понятно, что чем проще запрос, тем больше вариантов! Я сто раз уже об этом говорила. Если тебе нужен просто брюнет – вариантов миллион. Если же брюнет со стеклянным глазом и деревянной ногой, играющий на рояле и любящий на завтрак волнистых попугайчиков, вариантов оказывается нуль целых фиг десятых. Вот и получается, что такая амеба, как ты, Чимоданов, пару найдет всегда, а девушка с претензиями, не желающая лопать, что дают, не найдет её никогда. Усвоил?

Что уж теперь. Дело сделано. И жизнь кончилась. Та жизнь, которая была, пока дверь подъезда не захлопнулась. Если дальше собираешься хоть как-то жить – беги…

Так, стоп! Не истерить, не плакать. Спи, Николенька. Это же не чужая машина, это твоего папы машина… Сейчас он выйдет из подъезда, увидит тебя. А сумка с твоими вещами здесь, на заднем сиденье. Папа ее тоже увидит. Да, надо же записку оставить… Пять минут наверняка еще есть.
В сумке нашелся клочок какой-то квитанции, Соня его пристроила на капот, вывела дрожащей рукой первое, что пришло в голову. «Олег! Это твой сын. Люби его. Мне тоже нужно время, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам! Ленке привет!»

– Да ладно, шибко-то не резвись с остроумием. Проблема гораздо серьезнее, чем тебе кажется. Никогда не знаешь, Сонь, где остроумие, а где проблема…

В общем, Ленка даже до третьего курса не дотянула, сошла с дистанции. Пока другие к заветному диплому пробивались, успела и замуж выскочить, и развестись, оттяпав у незадачливого мужа однушку в спальном районе да старенькую иномарку. И пребывала последние три года в подвешенном состоянии – ни диплома за душой, ни мужа.

...и догадалась наперед, и поняла особым, природным каким-то чутьем, что такое означает эта его ревность, и что это очень даже хорошо, и это слава богу, и очень ей она приятна, эта его ревность… И будто даже колокольчик внутри у нее в этот момент прозвенел – поздравляю, мол, тебя, милая девушка Василиса, с наступающим прекрасным праздником. И сердце даже чуть зашлось, защемило короткой искоркой радости, будто провел кто по нему мягкой щекочущей кисточкой…

Вдруг этим чёрным утром всё остановилось, распались стены.
Стало маленьким то, что им было. Но оно же им было… Как ты сделал его другим? Что ты себе создал? Кто тебе сказал и почему?
Он не наказан.
Никто не наказан.
Просто ты вознаграждён.
Спасибо Ему за эту остановку. Даже неба клочок, даже моря кусок, даже дым шашлыка… Я уже не говорю о гомоне птиц – это будет сложно.

Наша мама всегда стирала, а мы всегда ходили грязные… И какой гвалт… Пятеро хотят писать, один хочет селёдку. Какие книжки, какие тетрадки?.. Я ещё получил очень удачное образование, я чинил примуса.

Помнишь, ты всё бегал на партсобрания, а по ночам тайно делал аборты? Так вот этого теперь нет. Нет, аборты есть. А этой больше нет. Ты ее помнишь как ВКП(б)… Нету! Разогнали…

Тоскливенько! Суицидненько! Прямо не апрель, а ноябрь какой-то недоношенный. Кто-нибудь, кроме меня, еще собирается вкалывать или других трудоголиков на складе не нашлось

Когда они вышли из подъезда и поочередно протиснулись мимо черного "джипа", Роман вытащил "открывалку" из кармана и медленно, с чувством провел её по лакированному крылу машины. Джип украсился длиннющей царапиной.
- Вот так, - хмуро сказал парень. - А то пока Эмка бомбу купит...

...эта оказалась явно из Этингеров – судя по количеству вырабатываемой в минуту энергии.

...ангины, простуды, ушибы, занозы и воспаления следовали друг за другом таким ровным строем, что возникало подозрение (во всяком случае, у Эськи, которую Ируся вслед за матерью звала Барышней), что девочка сама зорко послеживает, дружно ли строй шагает, не запаздывает ли кто, ровно ли отбивает шаг. Проходил синяк – на другое утро плакал следующий Ирусин подопечный: горлышко, ручка, спинка и даже попка.

За две недели сарай был расчищен, проконопачен по всем щелям, побелен, затемнен старыми одеялами и клеенками, оснащен специальным красным светом – одним словом, превращен в приличную фотолабораторию.
И сразу как-то все изменилось: новая неукротимая страсть дочери совпала с ее стремительным взрослением.

На исповедь идут, чтобы покаяться в своих грехах, а я не нахожу ничего грешного в моей любви...

Если ты хоть на минуту меня послушаешь, то поймешь, что после моей смерти станешь его любимицей. – Как спокойно она говорит о том, что скоро умрет. – Он отвезет тебя куда угодно, стоит только попросить.

– Это не дом, а оживший ночной кошмар, – объясняю я. – Только я думаю, что все не так уж плохо, обязательно происходит что-нибудь ужасное. Как будто мне снится ужасный сон и я никак не могу проснуться.

«Магия — сложная штука, а процесс обучения нельзя форсировать, поэтому пока не овладеешь начальными знаниями в совершенстве по всем направлениям, к более сложным подходить и не пытайся! — говаривал он. — Если что-нибудь упустишь в самом начале, в дальнейшем это может привести к печальным последствиям!»

И почему ты говорил, что ничего не понимаешь в торговле? Это уже не скромность, а я даже не знаю что! Как ты умудрился одной фразой заткнуть всех недовольных ввозными пошлинами, надо же!

— Хватит нести чушь! Это клятва верности, а не кодекс будущей рабыни-наложницы! И вообще, можете заканчивать, плетение я уже сформировал, а текст, чтобы вы знали, при данной процедуре вообще не обязателен.

Спустя о-о-очень много времени стайка женщин вокруг меня слегка поредела.

Ты сидел в комфорте и просчитывал ходы, а я спал на голой земле и сутками не вылезал из седла, ты отдавал приказы и выслушивал донесения, а я обагрял свои клинки кровью, ты лишь двигал фигуры на доске, а я умирал на поле боя вместе с моими ребятами… Но это все лирика, а сказать я тебе хотел лишь одно: запомни на будущее — если ты вдруг когда-нибудь окажешься дома, не вздумай затевать новую игру, потому что тогда я уничтожу тебя и всю твою семью. Как думаешь, долго ли после этого просуществует Империя?

-Вернешься домой в девять вечера! И чтобы как штык! В одиннадцать я начинаю психовать! В час ночи ты получаешь пинка! В три часа ночуешь на лестнице! В восемь утра можешь вообще не приходить, потому что я сам уйду. Если вернешься в десять - приготовишь обед! Не приготовишь - автоматом остаешься без ужина, который готовлю я! Если не закроешь холодильник и намерзнет лед - ты труп, - напутствовал его Эссиорх.

Ураган продолжался до конца следующей ночи. Он хлестал по берегу, срывая с места все, что не закрепили. Пима и Гвоздарь переждали его в пещере, прижавшись друг к другу и глядя на буйство природы. Их губы посинели, а кожа покрылась мурашками.
На третий день, утром, небо внезапно просветлело. Гвоздарь и Пима с трудом выбрались из пещеры и, спотыкаясь, вышли на берег вместе с другими уцелевшими, которые потоком двигались к песчаному пляжу.
Они вышли из джунглей, и Гвоздарь остановился, ошеломленный.
На берегу не было ничего. Никаких признаков того, что здесь жили люди. Лишь силуэты танкеров так и возвышались над синей водой, разбросанные в стороны, как детские игрушки.

Вокруг сидели женщины и мужчины, у которых было дело, общая цель. Каждый из них знал, что нужен. Они изведали чувство свершения, мало кому знакомое на Земле, где все цели давно достигнуты; и чувство это становилось особенно острым оттого, что Порт-Лоуэлл такой маленький и все друг друга знают.

Гибсон трогательно и слепо верил в приборы. Если бы что-нибудь разладилось, автоматическая сирена немедленно подняла бы всех на ноги. Ее проверяли множество раз, она была способна разбудить мертвых. Значит, можно спокойно заснуть, положившись на ее неусыпное бдение.

Норден — вероятно, не без умысла — оказался даже слишком добросовестным гидом. Да, хотел бы Гибсон знать, что думают эти люди о его творчестве! Конечно, рано или поздно придется работать; но пока его машинка была еще в багаже, и он ее не видел. Ему представилось было, что на ней ярлык: «В космосе не требуется». Но он мужественно преодолел искушение. Как большинству писателей, живущих не только литературным трудом, ему было труднее всего сесть за работу. Но стоило ему начать — и все шло как по маслу… иногда.

...корабль полетит в сторону Солнца — мимо внешних спутников Сатурна, мимо громадного Юпитера, пока не достигнет одной из заправочных станций, окружающих ближние планеты. Путь туда может занимать месяцы и даже годы, но заправщику некуда спешить. До тех пор пока по невидимому трубопроводу Солнечной системы течет дешевый водород, ракеты с термоядерными двигателями будут бороздить космическое пространство между планетами, как в древности океанские суда бороздили водные пространства Земли.

Ты сам меня подталкивал, чтобы я заинтересовалась бароном. И теперь говоришь такие страшные и нелепые вещи, я с трудом верю, что все это не сон!

– Ты неглупый мальчик, ты учился в университете, – говорила она. – Наверняка ты читал те же самые книжки, что и другие маститые специалисты, и нет никаких поводов думать, что они вычитали в них больше, чем ты.

Как бы то ни было, она привыкла сама зарабатывать себе на жизнь и обходиться без посторонней помощи. Она ни на кого не полагалась и не рассчитывала. Она самостоятельно принимала все решения.

Он снова завел руку за ее голову, погрузил пальцы в ее волосы и стал осторожно водить ими по затылку, пока она не поморщилась.
— Шишка.
— А что вы искали?
— Шишку. Сами виноваты. Вели бы себя тихо и слушались меня, тогда не пришлось бы вас вырубать. Она собралась было ответить, что обязательно вспомнит этот урок, когда в следующий раз посреди ночи ее выдернут из постели, но сдержалась.

Кто осудил бы ее за то, что она заплакала? Разве кто-то поверил, что она и в самом деле — скала? Кто назвал бы ее слабачкой, нюней, жалкой девчонкой, если она расплакалась, потому что проигрывает спор, теряет себя и растворяется в другом человеке, чему противилась так долго? Кто отвернулся бы от нее, кто перестал бы ее уважать, узнав, что она из тех девушек, которые рыдают, поняв, что влюблены?

— моя жена, конечно, умная женщина и сделала в жизни много добра, надо отдать ей должное, но она меня совсем измучила. Каждый день клевала до крови.

— Если тебе удастся пройти испытание, ты станешь одним из нас. Твоя жизнь переменится. Мы не требуем ни от кого жесткой дисциплины. Так же, как не требуем дружеских отношений. Но, вливаясь в наши ряды, ты ставишь свою жизнь в зависимость от жизней других. И если от тебя понадобится помощь — ты обязан будешь помочь.

— Ты в этой сцене всего лишь статист, а статисты должны молчать и слушать.

— Знаешь, я не очень пугливый человек, но твоя идиотская тревога очень заразна.

- Ну и осел! Помучился бы еще годик. А так будешь, как я, всю жизнь с подносом бегать, - заметил он.
      - Ну, значит, так мне и надо. На дураках воду возят, - вспомнил Меф пословицу.
      Эдя с ним не согласился:
      - Ну уж нет. На дураках воду возить себе дороже. Дурак заблудится, а ты от жажды помрешь.

- Вы думаете, любят только один раз?
- Или вообще ни разу.

Если отдаешь себя мужчине всю, без остатка - значит, чувство настоящее, а если душа твоя точно замкнутый сосуд - любая связь пуста и ничтожна.

— А ты? Что будешь делать ты?
Теперь уже Аля смотрела на мать, сочувствуя ее недальновидности и простоте. Разве можно было не понимать таких простых, таких очевидных вещей? Аля устала быть просто Алей. Она собиралась вернуться к тому, кем была на самом деле, снова стать блистательной, несравненной Алевтиной Панкратовой. Аля возвращалась на сцену. А те, кто недоволен, — прочь! На обочину! Куда подальше! Места на кладбище на всех хватит.

Лекциями же о правилах хорошего тона, которые соответствовали статусу отца все же больше, чем громы и молнии, но случались гораздо реже, мучили Мишку исключительно по настоянию матери.

А еще молодость, молодость, молодость…
— Это она! — восхищенно щебетали костюмерши и юные девочки-студентки из массовки.
— Это она! — злобно перешептывались вчерашние примы, ничего не забывающие и никого не прощающие.
— Это она! — оживленно гудел тяжелыми фалдами распахнувшийся занавес.
— Это она! — восторженно приняли ее поступь подмостки, подхватили и понесли навстречу мэтру, уже склонившемуся в центре сцены в немом поклоне, столь безыскусном и проникновенном, словно исполнен не в угоду режиссерскому замыслу, а лишь потому, что и сам великий актер хотел воскликнуть: — Это она!
— Это она! — радостным эхом подхватил его немой крик зрительный зал.
Она ответила реверансом, отдавая дань и автору, и постановщику, и лаврам партнера, и авансам, полученным от публики, затем выпрямилась, повернула голову чуть вправо, приподняла подбородок и замерла.

Ведь ненависть, как и все на свете, развивается.

Я знаю, у всех мечты… Иначе нельзя.