Служанка, бледная как мертвец, с блуждающим взглядом, сидела на полу, вытянув ноги и опершись на спинку кровати.
Жанна бросилась к ней:
— Что с тобой, что с тобой?
Та не ответила ни слова, не сделала ни малейшего движения, безумными глазами смотрела она на свою хозяйку и тяжело дышала, как от жестокой боли. Потом вдруг напряглась всем телом и повалилась навзничь, стискивая зубы, чтобы подавить вопль страдания.
И тут у нее под платьем, облепившим раздвинутые ноги, что-то зашевелилось. Сейчас же оттуда послышался странный шум, какое-то бульканье, как бывает, когда кто-нибудь захлебывается и задыхается; вслед за тем раздалось протяжное мяуканье, тоненький, но уже страдальческий плач, первая жалоба ребенка, входящего в жизнь.

Жили они скромно, и этого дохода им хватало бы, если бы в хозяйстве не было бездонной, всегда открытой бочки — доброты От нее деньги в их руках испарялись, как испаряется от солнца влага в болотах.

Антуанетта лежала в темноте, глотая слезы… Все снова было совсем не так. Вместо долгожданного сына родилась дочь, Луи явно недоволен,...

...пока от простого слова шестнадцатилетней девочки зависело международное положение, и она сдалась – сказала это слово.

Мужчина, ложащийся на супружеское ложе, должен быть опытен.

В голове почти ребенка рождались проекты один нелепей другого...

Она билась за дофина Луи Августа, как за приз, не столько для дочери, сколько для себя и Австрии, за возможность союза между державами, не думая над тем, что дочь может оказаться неготовой к той роли, которую ей отводили.

Пока есть жизнь, есть надежда.

На Ярмарке тщеславия титул и карета четверней - игрушки более драгоценные, чем счастье.

Много ли найдется людей, которым вы, читатель, могли бы все рассказать? Как возможна откровенность там, где нет сочувствия? Кто захочет излить душу перед теми, кто его не поймет?

...таков обычный удел людей - не иметь ни одного истинного друга, если сам никого не любишь.

Его обожаемая Жозефина доверяла ему самое дорогое – своего сына, конечно, это могло означать только одно: она любит своего мужа и ценит его как генерала.

...Жозефина умудрялась изменять ему, а уж в Париже, от Наполеона вдалеке, и вовсе принимала у себя любовника.
Наполеон был мрачен и полон решимости: развод и только развод! Становиться всеобщим посмешищем, сгорающим от любви к той, что откровенно изменяет ему, он не желал.

Единственное, на что у генеральши хватило ума, – не приводить любовника в спальню на улицу Шантерен. Но Ипполиту Шарлю вполне хватало балов, приемов и Мальмезона. Любовники вовсю развлекались, не подозревая, что влюбленный супруг торопится домой…

Жозефина даже не отдавала себе отчет, что ей слишком явно подчиняются, приписывая все собственному обаянию. Ей и в голову не приходило, что это из-за успехов ее мужа генерала Наполеона. Кажется, она вообще забыла о его существовании, если бы не необходимость куда-то ехать.

Наполеон так влюбился, что для него существовала одна Жозефина, он не замечал ни ее возраста, ни того, что все роскошество ее дома и салона блеф, что вдова в страшных долгах, что у нее двое детей… Даже испорченных зубов и толстого слоя пудры на щеках тоже не замечал.

Возвращая сыну отцовское оружие, Бонапарт напутствовал его, чтобы никогда не обращал его против Франции. Евгений со слезами на глазах твердо обещал.

Жозефине шел тридцать третий год – возраст для креолки весьма опасный, когда уроженки юга уже чувствуют приближение старости. Ее никогда нельзя было назвать даже хорошенькой, однако неправильные черты лица и отвратительные, почерневшие зубы (из-за чего Жозефине пришлось научиться приветливо улыбаться, не раскрывая губ) с лихвой компенсировались темно-голубыми глазами с длинными черными ресницами, нежной, словно у персика, кожей, роскошными шелковистыми каштановыми волосами, соблазнительной походкой и певучим с легкой хрипотцой голосом.

– Первый автобус был с утра.
– Старшекурсники? – понимающе улыбнулась я.
– Нет, старшекурсники на автобусе не ездят, – презрительно заметил он и посмотрел немного свысока. – Добираются сами. Многим – восемнадцать. У всех машины. Ну или предки привозят.
– А ты? – я спросила из вредности, тон парня не понравился.
– А я, можно сказать, живу в лицее, – хмыкнул Влад и проскользнул мимо меня на переднее сиденье к молчаливому водителю. – Но если тебе интересно, мне исполнилось восемнадцать, и у меня есть машина, – подмигнул он и отвернулся.

"Понимаете, свобода, увы, ведет к разрушениям."

"Рано или поздно обычно означает поздно."

"Если головоломку начнут разгадывать миллион человек, всегда существует шанс, что кто-то один найдет ответ."

Ну, — сказал Бекендорф, — я так понимаю, ты не хочешь, чтобы я описывал эту сценку Аннабет.
— О боги, — пробормотал я. — И думать об этом не смей!
Бекендорф фыркнул, и мы понеслись над Атлантикой.

Мы с Аннабет стояли спина к спине, отражая атаки с разных сторон. Надо мной появилась темная тень, и я решился взглянуть наверх. С небес спускались Пират и Порки, они лягались, раскидывая в сторону наших врагов в шлемах, а потом взмывали вверх, словно гигантские голуби-камикадзе.

Мы пробились почти до середины моста, когда произошло что-то странное. У меня мороз по коже прошел, а может, это мурашки побежали — не успел толком понять. За спиной закричала от боли Аннабет.

— Аннабет!

Я повернулся в тот момент, когда она упала, держась за руку.

Над ней стоял полубог с окровавленным ножом.

Я мгновенно понял, что случилось. Судя по положению его клинка, он собирался ударить меня (может быть, совершенно случайно) именно в поясницу — в мое единственное уязвимое место.

Аннабет закрыла меня собой!

Но почему? Она ведь не знала о моем слабом месте. Никто не знал.

Я посмотрел в глаза врагу-полубогу, под его боевым шлемом я увидел повязку на глазу: Эфан Накамура, сын Немезиды! Ему каким-то образом удалось остаться в живых после взрыва на «Принцессе Андромеде». Я с такой...

Трудно разыгрывать других, когда собственная жизнь кажется сплошным приколом.

"Всё кончится смертью, всё."

…Ему до странности свойственна полудетская старомодная романтика — человек ироничный и колкий в обычных обстоятельствах, при первом же намеке на более близкие отношения он в мгновение ока становился мечтательным и чувствительным, даже беззащитным. Было в нем что-то бесконечно притягательное для нее…

Каждый судья в отдельности ничего не решает.

– Странно, – сказала фройляйн Бюрстнер, – странно, что мне приходится запрещать вам именно то, что вы сами должны были бы запретить себе.

Ганс Христиан Андерсен, должно быть, был ужасно странным и грустным человеком.

Дом, милый дом. В гостях хорошо, а дома лучше. Приведите меня домой, дороги. Дом там, где твое сердце. Но мое сердце здесь. Значит, я дома.

– Но разве вы не думаете, – настаиваю я, – что лучше недолго быть невероятно счастливым, даже если потом это теряешь, чем жить долго и не испытать подобного?

- Отец мне объяснил, что я - его творение. Это все равно что личная подпись.

Случается, любовь так далеко заведет, что и обратной дороги не найдешь.

Вычеркнул из памяти отца и мать, но гены то никуда не денутся. И, если бы я задумал от них избавится, пришлось бы избавиться от самого себя.

Все материальные объекты находятся в движении. Земной шар, время, понятия и представления, любовь, жизнь, вера, справедливость, зло… Всё течёт, всё изменяется. Нет ничего, что сохранялось бы вечно в одном и том же месте и в одной и той же форме.

Мы все лишаемся чего-то большого, теряем что-то. Редкий случай, важную возможность, чувства, которые потом не воротишь. В этом часть жизни. Но где-то в голове - скорее всего, в голове - есть маленький закуток, где все это хранится как память. Как книги на полках в библиотеке.Чтобы отыскать, что у нас в душе, для этого закутка нужно проветривать, менять воду в цветах. Другими словами, ты всю жизнь проводишь в собственной библиотеке.

Истинное настоящее — это неуловимое движение вперед прошлого, которое поглощает будущее. По сути, все ощущения — это уже память.

Хорошего здесь мало, но я здешний.

Не заносись верою выше орла, не будешь ползать вместе с червями.

Чем можно испугать человека, который не только сам страдает от голода, но и видит вздутые животы своих детей? Такого не запугаешь – он знает то, страшнее чего нет на свете.

С тех пор как фермеры узнали, что имение продано, они уделяли ей только самую необходимую долю почтения, называли ее между собой «полоумная», не сознавая почему, — должно быть, потому только, что чуяли каким=то враждебным инстинктом ее болезненную, все углублявшуюся чувствительность, восторженную мечтательность, все смятение ее жалкой, потрясенной несчастиями души.

— Бог везде, сударыня. Я, например, всей душой верую в его милосердие, но есть такие священники, которые мешают мне ощущать присутствие господа, когда они становятся между ним и мною.

— Дитя мое, вам осталось одно средство — обманите его, скажите, что вы беременны. Он перестанет остерегаться. Вы и забеременеете на самом деле.

Отношения ее с Жюльеном совершенно изменились. Он стал совсем другим после возвращения из свадебного путешествия, точно актер, который сыграл свою роль и принял обычный вид. Он почти не обращал на нее внимания, почти не разговаривал с ней; любви как не бывало; редкую ночь он проводил в ее спальне.

Чувственность в ней еще не проснулась, а муж вел себя так, будто она разделяла его пыл.

Дела в государстве сильно запущены, казна почти пуста, проблем столько, что и нескольким королям не разгрести.

–?Господа, Его Величество поручил мне сказать, что он молит у Бога прощения за нанесенные им обиды и за тот дурной пример, который он явил своему народу.
И все равно король не умер. Он заживо гнил, распространяя по дворцу омерзительный запах, от которого некоторые просто падали в обморок, а весь двор, а за ним и Франция следили за свечой, горевшей на окне его спальни.
Огонек горел до 10 мая.

«Секрет» перестал быть секретом уже через день, весь двор едва ли не поздравлял дофина и дофину со свершившимся, Станислав скрипел зубами, Артуа хлопал брата по плечу и, хохоча во все горло, отпускал едкие шуточки по поводу того, сколько же пришлось бедняге дофине ждать столь героического поступка от мужа (правда, делал это наедине, но все равно обидно), о свершении брака было сообщено всеми послами своим монархам. Дофин страшно смущался, а Антуанетта держалась стойко.

–?Среди огромной толпы угождающих людей может не оказаться одного-единственного друга, так необходимого для счастья.