В конце концов, королевы тоже имеют право на счастье.

Жалел ли о том, что родилась дочь, король? Наверняка, ведь, появись у него сын, заткнулись бы все недоброжелатели. Но все равно, рождение ребенка говорило о том, что у родителей все в порядке, значит, могут быть еще дети и, конечно, среди них сыновья. В глубине души у Антуанетты осталась обида за поведение Людовика, как он ни был толков и разумен во время самих родов, он просто забыл поблагодарить ее за рождение дочери!

Но есть же правила, которые тяжелыми камнями висят на ногах! Поразмышляв, я решила повременить и посмотреть. Отменять правила противного Этикета (да нет, теперь они не казались мне уж столь противными) нужно осмотрительно, чтобы не ввергнуть двор в хаос обид и размолвок.

Характер не переделать, то, что заложено природой и воспитанием первых лет жизни, не исправить.

Предстояло трудное время перемен, а какой из монархов любит, когда эти перемены касаются и его страны тоже?

...мадам очень гордилась тем, что быстро обучила меня двум премудростям: умению управляться с тяжелым шлейфом и фижмами юбок и версальскому шагу. И то и другое получилось легко благодаря моей любви к танцам.

–?Да, посмотреть на публичные обеды приходят все, кто пожелает. Требование – только быть прилично одетыми и иметь шпагу, – чуть подумав, она добавила: – Впрочем, шпагу, кажется, можно взять напрокат у входа в Версаль.

–?Мадам, не вздумайте заняться переделками, вас просто не поймут. Подчинитесь правилам этикета.
Возмущаться дуростью такого этикета нельзя, действительно не поймут, пришлось подчиняться.

–?Ты не должна ничего рассказывать о своей семье, а если все же вынуждена говорить, то делать это крайне осмотрительно…

Никогда еще ни одна женщина не сердилась по-настоящему из-за романтического брака.

Жозефина страдала так, словно умер не внук, а собственное дитя. Даже мать мальчика Гортензия выплакала меньше слез.

У Гортензии было еще два сына, но они оба были похожи на Луи, то есть были просто Бонапартами, а этот Наполеон во всем – внешне, манере двигаться, говорить, смотреть… Большинство видевших мальчика твердили, что в нем, как в капле воды, повторился сам Наполеон и что, даже встретив ребенка в толпе среди чужих, можно безошибочно назвать его отца.

– И ты поверил?! У тебя же не может быть детей!
Наполеон молчал долго, потом с надеждой возразил:
– А что, если может? Вдруг это Жозефина не может?
И тут же пожалел о своих словах. Потому что брат заорал в полный голос:
– Так гони прочь эту дрянь и женись на ком-то помоложе и поприличней!
– Ты забываешься!
– Ну откуда ты знаешь, что ребенок твой?
– Знаю. И щедро награжу вас с Гортензией…
– А кем придется тебе этот ребенок? Внуком, потому что Гортензию ты удочерил. Племянником, потому что будет считаться моим. И сыном в действительности. Так еще никому не удавалось.

...для Наполеона его семья все равно была самым главным,...

Даже наряженные в самые богатые платья и обвешанные драгоценностями, сестры Бонапарт все равно оставались провинциалками.

Когда толпа готова к действиям, неважно каким, ей нужен только клич, тоже неважно какой!

Любовь любовью, но деньги нужны всегда. Желательно немалые…

Разве могли они тогда подумать, что станут друг дружке родственниками, что это будущий император Франции давал наказ будущему вице-королю Италии, что Евгений (Эжен Богарне), пожалуй, единственный из родственников, кто не доставит Наполеону проблем, а его сестра Гортензия, выйдя замуж за младшего брата самого Бонапарта, будет матерью Наполеона III.

...люди так устроены, что предпочитают борьбе с судьбой побег и попадают в ее сети.

– О чем думаешь? – с порога спросил Влад, падая на свою кровать и подозрительно косясь на неподвижную спину соседа в наспех накинутой рубашке.
– Конечно же, о вечном, друг, – безмятежно отозвался Ян. – О жизни и смерти, о бренности бытия. О чем еще я могу думать?
– Действительно, почему же я не догадался? – усмехнулся Влад и закрыл глаза.
– Ты от отца? – посерьезнев, поинтересовался Ян, развернулся и, спрыгнув со стола, пересел на стул.
– Да.
– Он до сих пор пребывает в эйфории от предвкушения скорого триумфа?
– Ты его неплохо знаешь, – горько усмехнулся молодой человек и закинул руки за голову.
– А мне немного жаль, – нерешительно произнес Ян. – Есть в сегодняшнем положении дел нечто завораживающее. Я буду скучать…
– Не уверен, что все будет так, как хочет он, – задумчиво отозвался Влад. Слова дались ему с трудом. Он никому об этом не говорил и вообще старался не думать. – Он стал слишком нетерпелив и амбициозен. Словно бежит от чего-то… или к чему-то?
– У тебя есть причины считать, что годами планируемая операция потерпит крах? – сразу же насторожился Ян. В его черных...

– А я буду новым Брахмой. Роль создателя меня прельщает больше.

Гермес схлопотал двойку, что неудивительно. Все обитатели лагеря, не знающие, кто их божественные родители, помещались в домик Гермеса, а так как боги — народ немного забывчивый, то в этом домике всегда толклось полным-полно народа.

Постепенно число обедающих уменьшалось. Кто-то отправился к костру, чтобы попеть хором. Другие пошли спать. Я один сидел за столом Посейдона и смотрел, как лунный свет проливается серебром на Лонг-Айлендский пролив. Я видел Гроувера и Можжевелку на берегу, они держались за руки и разговаривали. Атмосфера была спокойной и мирной.

— Эй, — Аннабет пододвинулась ко мне на скамейке, — с днем рождения.

Она держала в руках огромный бесформенный кекс с синей глазурью.

— Что? — удивился я.

— Сегодня восемнадцатое августа, — сказала Аннабет. — Твой день рождения. Разве нет?

Я сидел, будто пыльным мешком ударенный. Я и забыл об этом, а она вот напомнила. Сегодня утром мне исполнилось шестнадцать, и в это же утро я сделал выбор: дал нож Луке. Пророчество сбылось точно по расписанию, а мне даже и в голову не пришло, что случилось это в мой день рождения.

— Загадай желание, — сказала Аннабет.

— Ты сама это пекла? — спросил я.

— Тайсон помогал.

— Вот почему он похож на шоколадный кирпич, — сказал я. — Облитый синим цементом.

Аннабет рассмеялась.

Я подумал секунду,...

Это был самый классный подводный поцелуй всех времен и народов.

"Счастье наше, дружок, как вода в бредне: тянешь - надулось, а вытащишь - ничего нету."

"Не личность делает историю, а делают ее народные массы, руководимые общими интересами."

"Мы не столько любим людей за то добро, которое они сделали нам, сколько за то добро, которое сделали им мы."

"Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастие есть только отсутствие этих двух зол."

— Что ж, — произнес Аполлон с молодецкой улыбкой. — Ты все делала правильно, моя дорогая. Все держала под контролем! А теперь пошли посмотрим — может, мы ненароком сварили заживо кого-нибудь важного?

... словно это означало навсегда захлопнуть за собой дверь в прошлую жизнь, где были и невинность, и неведение, и способность любить, и роскошь считать, что никто не ответственен за возможные несчастья…

Его четкость и определенность в высказываниях и поступках указывали скорее на зрелость и цельность характера мужчины, имеющего собственное мнение по любому поводу.

Но ты же знаешь, что вокруг всякого дела создается столько разных мнений, что невозможно разобраться.

Перед судом ни на какие легенды, вероятно, сослаться нельзя.

Ты становишься более человечной, чем была раньше.

– Вы ему просто завидуете!
Барон изумленно раскрыл глаза:
– Завидую? В чем? Герцог не знает и сотой доли того, что знаю я, с трудом складывает буквы в слова. Его шпагу я мог бы выбить из рук уже вторым ударом, хотя сам он считает себя прекрасным фехтовальщиком. Я могу купить все его земли, даже не почувствовав расходов на это. Мои лошади куда лучше, чем у него!
– Однако он подарил мне нового коня, а не вы!
– Ах, вот в чем дело! Мы влюбились в герцога за лошадку…

Не надоело болтать?! Одни разговоры, и никакого дела! Все вежливые, улыбчивые, и никто ничего не делает!

Было удивительно, деревенская девчонка обладала такой силой внушения, что взрослые, умудренные жизнью и войной мужчины с легкостью верили ей и принимались помогать, стоило только посмотреть в ее большие черные глаза и услышать нежный, почти детский голос!

...уж больно строптива. Если что себе вобьет в голову, то разве огнем и вытравишь.

Стою в ванной, дрожа от холода в ночной рубашке, и чищу зубы. В зеркале вижу, как Генри лежит на кровати. Он храпит. Выплевываю зубную пасту и полощу рот. Внезапно до меня доходит: вот оно, счастье. И понимание: мы женаты. Ну, по крайней мере, я замужем.

Мы притворяемся нормальными людьми, с нормальной жизнью! Я притворяюсь, что все в порядке, когда ты вдруг исчезаешь бог знает куда. Ты притворяешься, что все в порядке, даже когда тебя чуть не убивают, и Кендрик не знает, какого черта с тобой делать! Я притворяюсь, что мне все равно, что наши дети умирают…