Альцгеймер.
Конечно, я с самого начала знала это только ни за что не хотела произносить название этой болезни. Впрочем, и о самом понятии «болезнь» я не желала думать. Но вот — свершилось.
Альцгеймер.

Если только…
Если только это не ее мозг сам сортирует воспоминания. В нем остается все меньше и меньше рабочего места, вот он и отбирает — что-то оставляет, а что-то выбрасывает, в зависимости от степени важности. Похоже, что я не так важен для нее, как мой старший брат и младшая сестричка, вот меня и вымели вон при первой же генеральной уборке.
В сущности, все просто: мама любила меня меньше остальных. Я занимал меньше места в ее сердце, а следовательно, и в ее мозгу.

Но против воли она почувствовала в душе нечто вроде уважения к мистеру Батлеру, оттого что он отказался жениться на дуре.

Если это бремя досталось мне, значит, оно мне по плечу.

Я смастерила красивый костюм и влюбилась в него. А когда появился он, такой красивый, такой ни на кого не похожий, я надела на него этот костюм и заставила носить, не заботясь о том, годится он ему или нет. Я не желала видеть, что он такое на самом деле. Я продолжала любить красивый костюм, а вовсе не его самого.

...не кровные узы выплетают ткань семейных отношений, а одна только любовь.

— Я рассказал тебе о войне. Разве ты не этого хотела? — Он поднял патефонную головку, осторожно опустил ее на держатель, взял конверт.
— Я хочу, чтобы ты прекратил себя наказывать.
— Ты все выдумываешь. — Бережно вложив пластинку в конверт, стал рассматривать фотографию — обаятельный и невозмутимый Дюк за пианино.
Я села и твердо посмотрела на него:
— Ты хочешь наказать себя, но наказываешь нас. Тебе нужно перестать злиться.

Индия — настоящий карнавал духовных практик с многочисленными ответвлениями, но в какой бы религии ни родился Ганди, он уже стал гуманистом, принимающим все религии — и ни одну из них.

Кладбища всегда действовали на меня умиротворяюще, как бы напоминая, что все мы в конце концов сложим наше бремя.

Счастье отдать себя, свою любовь тому, кто больше всего в этом нуждается. Отправная точка для счастья – это бескорыстие в любви, а не стяжательство!

...в последнее время люди отдалились друг от друга, и любой незнакомый человек, пришедший в дом, уже представляется чуть ли не врагом его? А что человек может прийти к вам с миром и даже с помощью, и мысли не допускается? Как грустно все это,...

И вдруг совершенно неожиданно, среди дождя и грязи, среди незнакомых свирепых людей, среди отсутствия денег и большого количества долгов, оказался я с хорошим настроением и приятными воспоминаниями.

– Пусть теперь никого и не будет, – сказал он и пошёл к врагам, раскрыв объятия.
Враги встретили его как родного. А хуже друзей у него никого не было.

Товар, конечно, иностранный. Конечно, жалко отечественного производителя, но нельзя из жалости к нему ничего не жрать в едином порыве.

– «Серп и молот – ритуальные предметы для обрезания!» – «Ну, серп – понятно, а молот для чего?» – «Для наркоза!»

Любимую фразу Любочки: «Я сменила пятерых мужей, но любовник у меня всю жизнь был один!» – Эська, у которой не было ни мужей, ни любовников, отмечала с явным одобрением.

Эту свою преступно вымечтанную на рассвете будущую свободу он мысленно отодвигал, стыдясь потаенных надежд: здорово устал за последние годы, когда бабушка, пересев в кресло, стала совсем слабенькой, но, верная себе, отказывалась от помощи посторонних наемных людей (произносила это слово с омерзением, точно речь шла о наемных убийцах), доверяя лишь рукам внука да еще Разумовича, своего преданного ученика, а тот в последние месяцы и сам сильно болел, даже флейту забросил…

– Все же его русский поразителен… Невероятно! Этого не должно быть.
– Почему? – спросила она, мгновенно повернув голову. – Тебе же объяснили: всю жизнь им занимался, интерес к корням… Московский университет, да и жена русская…
– Никакой университет не дает такого непринужденного владения языком, – возразил Илья.
– Ну и что? – спросила она.
– Ничего, – помолчав, отозвался отец. – Думаю, он много лет жил в Советском Союзе.

Он сидел со стопкой рукописи на том же старом, валком венском стуле, сто лет назад выбракованном из семьи обеденных стульев, грозящем когда-нибудь развалиться под столь увесистым седоком, все чаще поднимал голову от листов и все меньше понимал написанное.

...поразительно и то, что, оказавшись на изнанке обстоятельств – такой, казалось бы, выигрышной изнанке, которая могла обернуться и совсем иной судьбой: угодив в плен в окружении под Киевом и попав в один из самых страшных лагерей на территории Польши, в Майданек, – он почему-то снова скрыл знание немецкого языка.
Что его и спасло. Его и еще троих заключенных.

Хорошая выходка - это, считай, полпляски уже!

Одна из главных идей гласила: "Люди не всегда говорят то, что имеют в виду, особенно если речь идёт о делах амурных"

Здесь для нее очень опасно. Земля – не только колыбель человечества. Это еще и центр Федерации. И именно в этом центре ее и угораздило засветиться. Поэтому чем дальше она будет от Земли, тем лучше…

Я долгое время была несчастна. Когда мне было по-настоящему грустно, я прокручивала в голове одну фразу, авторство которой иногда приписывают Виктору Гюго. Я записала ее на первой странице своего дневника. Она звучит так: "Самые прекрасные годы жизни - те, которые еще не прожиты".

Порой любовь разрушает, но иногда она воплощается в прекрасные произведения искусства...

Девушка рыдала в голос, кусая губы и раскачиваясь из стороны в стороны. Не было и никогда не будет рядом с ней человека, кто сумел бы всего несколькими словами остановить этот поток слез и изгнать из ее души отчаяние, настолько сильное, что думалось: после ухода Мити уже никогда не наступит утро, и она не сможет жить дальше…

«Интересно, все мужья такие скоты или только мне так «повезло»?» – размышляла Ниночка, снимая с мужниных пиджаков длинные волосы незнакомых блондинок и засовывая в стиральную машину испачканные помадой рубашки.

...людей не удовлетворяет их внешность. Женщины, к примеру, полнеют. Мужчины с удивлением замечают, что начинают лысеть… И тогда у творческой личности открывается потребность что-нибудь сотворить. Кто-то заводит любовников и творит новые романы на этом поприще, кто-то делает диссертации, кто-то строит дома или начинает ковыряться на дачных участках, а кто-то начинает писать романы. Вот и я из таких.

— Мы оба испытываем сильный стресс. В таком эмоциональном состоянии ни один из нас не может и не должен принимать столь важное решение.

"Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем."

Любишь меня — получай! Только люби, люби! Я подготовила все сама, пригласила его поужинать со мной в тот день, когда мать его заступала на ночное дежурство. Она работала каким-то начальником в системе охраны. Я купила самое дорогое вино, которое у нас продавалось, — розовый крымский мускат. Сама дрожала от страха, но, видя, как он напуган, своими руками раздела его и уложила в постель…

Было бы хорошо стать зеркалом, отражающим мир...

С одной стороны, он — мужчина, мечтавший стать следователем Первого следственного отдела, с другой — она — женщина, стремящаяся стать старшей медсестрой. Два человека, которым нет дела до своего ближнего. Но как профессионалам им нет цены.

— Вполне. Не понимаю, в чем тут проблема? Твой сын вырос и живет отдельной семьей. Жену ты давно не любишь. Брось ее и женись на мне.
Завадский поднял к лицу руки и потер пальцами виски.
— Ты же знаешь, я не могу, — медленно, как бы с трудом проговорил он.
— Можешь, — возразила Вика. — Предупреждаю: я не намерена сдаваться и буду за тебя бороться. Когда твоя жена узнает о нас, она сама тебя бросит.
На губах Завадского появилась горькая усмешка.
— Боже, девчонка-студентка указывает мне, что делать…