Если бы я мог, я сидел бы и читал все время.

Детали сейчас неважны. Сперва надо доказать связь.

Вампиры такие… спокойные. Безупречные. Я подхожу к ней… и у меня шерсть дыбом встает. Ничего не могу поделать, это тысячелетний инстинкт! Проблема в том, какие они. Сдержанные, властные… а вервольфы — всего лишь грязные животные. Недособаки.

Человеку кажется, что для счастья ему нужен большой оранжевый апельсин. А ему упорно дают красное круглое яблоко. И вот год за годом он заморачивается этим большим оранжевым апельсином. Портит себе кровь, ноет, тоскует. И никогда не скажет себе: зачем мне сдался этот апельсин? Почему бы мне не радоваться тому, что есть? Все равно, если мне начнут давать сплошные оранжевые апельсины, я захочу красное круглое яблоко и буду ныть и тосковать по тому, на что сейчас смотреть не могу. Потому что такая уж я зараза.

Мостовая в этом районе если когда и была, то давно уже скрылась под слоем грязи. Еще пара лет, и прямо сверху можно будет вторым слоем камни укладывать. Людям-то ничего, ноги длинные, а вот животным неудобно: вдоль стены дома, задрав морду с зажатым в зубах куском лепешки повыше, скакала здоровенная рыжая крыса, проваливаясь в грязь чуть ли не целиком. Засмотревшись на попутчицу, я чуть не пропустил нужный переулок, а когда, спохватившись, повернул и осмотрелся, захотелось присесть прямо на дорогу.
Поперек улицы гудел от переполнявшей его силы невидимый и неощутимый для обычных людей Барьер.

Естественнорожденная сказала бы о своих чувствах, генно-модифицированная мыслит логически.

Он никогда не поймет, как страшно было бы, если бы погиб он. Не поймет… Потому что, похоронив меня, он продолжал жить… Как бы там ни было, но он продолжал жить, а я… я бы не смогла. Я бы умерла, точно знаю. Да и этот разговор, он был не в первый раз. Пять лет назад, когда я вернулась… тогда все было хуже — Киану просто чуть не убил. Даже душить начал, а потом сполз на колени, сжал в объятиях и говорил, говорил, говорил… а простить не смог. И вот моя самая страстная мечта сбылась — простил, а я… я сволочь неблагодарная.

— Я тебе не лгал, женщина.
Воин произнес это очень спокойно, приглушенным таким голосом, но такое ощущение, что сейчас грянет гром. И он таки грянул!
— Не лгал, значит! — Я подскочила, повернулась, узрела стоящего рядом Аравана и потребовала: — Ар, напомни, сколько у этого насквозь лживого права левого трицепса жен, наложниц и тьяме!
А тишина продолжала нависать, и я непонимающе взглянула на молчавшего брата и гневно поторопила:
— Ар?! Так сколько у него жен?
Брательник перевел взгляд с меня на светловолосого кобелину, сглотнул и тихо ответил:
— Ни одной.
На мгновение у меня мелькнула мысль, что надо мной прямо сейчас издеваются. Нет, мне мало было папандра, так теперь еще и Ар. И поэтому я прямо спросила:
— Ты издеваешься? — Брат, все еще весь напряженный, как-то странно на меня смотрел. — Ты же сказал, что у него пол-Иристана в постели перебывало! Я так поняла, что он тут вообще всех имеет с завидной регулярностью!
Почему-то после этого в абсолютной тишине раздался чей-то смешок.

— Начинается… — прошипела мама. — Вот в этом ты вся в своего отца — пусть я сдохну, но мои враги сдохнут раньше!
— А что в этом плохого? — удивилась я.
— Да ничего, Кирюсь. Совсем ничего! Разве что такой подход к жизни значительно эту самую жизнь сокращает!

...в глубине души совершенно точно знала, что виноват он только передо мной и ни перед кем больше. Я любила его – он предал меня. Не подумал обо мне, оставил меня, не подхватил, когда я полетела в эту пропасть. Из-за него я сижу тут одна, на грязном ковре, полная мучительных мыслей, и не знаю, как дотянуть до утра. Перед кем еще он может быть виноват и в чем?

Любовь еще может умереть или исчезнуть. А созаемщики вместе навсегда.

Оказалось – не одни мы такие умные. И что на все занятия с пометочкой «для любого уровня подготовленности» женщины идут толпами. Чем проще занятие – тем больше толпа. В итоге на занятиях по пилатесу в зале яблоку не было места упасть. Чтобы расположиться в комнате с комфортом, приходить надо было минут за двадцать до занятий, укладывать коврик и оставлять одну из нас следить, чтобы его не заняли.

Деньги – это не тот момент, на котором стоит заострять внимание.

Этот мир всегда вертелся без моего участия.

Даже если ничего на самом деле не меняется, все равно — нельзя позволять себе так думать. Позволишь себе так думать — и уже никогда не сдвинешься с места...

Когда женщина не может плакать, это страшно.

Как-то утром на второй день Рождества она сделала для себя ужасное открытие. Она совершенно не понимала, как это произошло и как ей теперь с этим быть. Впервые за свою двадцатипятилетнюю жизнь она влюбилась.

- Дружба – в моем понимании – строится на двух вещах, - сказал он. – На уважении и доверии. Оба фактора должны обязательно присутствовать. И еще необходима взаимность. Можно уважать кого-то, но при отсутствии доверия дружба распадается.

Матери, они вроде полицейских. Всегда верят худшему.

Иной долг способен сломить самую крепкую силу.

– Стасик умер! – произнесла, всхлипывая, Ирина, так и не рискнув посмотреть Наташе в лицо. – Понимаешь, умер! Там, на месте ДТП, он потерял много крови. И, собственно, умер еще там, в автомобиле, но его удалось реанимировать. Пока везли сюда, он в вертолете еще два раза умирал. А потом еще четыре раза на операционном столе. На пятый раз стало понятно, что уже ничего не удается сделать. И врачи приняли решение…
Стасик умер не один раз, а целых восемь! Восьмерка, если положить ее на бок, – символ бесконечности. И Стасик ушел в эту самую бесконечность.

...эти мысли – путаные, скомканные, какие-то жалкие, словно водой облитые и положенные в морозилку – промелькнули в голове у Натальи, стоявшей перед дверью собственной квартиры. Во сне. Или это был не сон, а явь?

... с судьбой не поспоришь. Судьба – дама капризная. Раз дает – нужно брать.

Фигура – это не главное! Главное – целеустремленность и внутренняя сила.

Я страдаю, я погибаю, — спаси меня! Клеветник, интригант и известный бесполезностью своего направления человек опутал меня сетями своими, и я погибла! Я пала! Но он мне противен, а ты!.. Нас разлучали, мои письма к тебе перехватывали, — и все это сделал безнравственный, воспользовавшись одним своим лучшим качеством, — сходством с тобою. Во всяком же случае можно быть дурным собою, но пленять умом, сильным чувством и приятными манерами… Я погибаю!

Как бы мне этак, того… и с ними бы тоже немножко… дескать, так и так, попросить его разве…дескать, так и так, а я больше не буду; дескать, я виноват, а молодому человеку, ваше превосходительство, нужно служить в наше время; обстоятельством же темным моим я отнюдь не смущаюсь, — вот оно как! протестовать там каким-нибудь образом тоже не буду, и все с терпением и смирением снесу, — вот как! вот разве так поступить?.. Да, впрочем, его не проймешь, шельмеца, никаким словом не пробьешь; резону-то ему вгвоздить нельзя в забубенную голову… А впрочем, попробуем.

– они первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться!

...книга должна быть любопытна даже для легкого чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок! Это была бы, так сказать, картина духовной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год.

- Ты потому не понимаешь, что у тебя нет мозгов

- Ну да, мозги. Очень хорошо, простите, неприятно. когда голова у тебя набита соломой...

- Сударыня, - возразил Вильфор, - вы меня знаете; я не лицемер, во всяком случае я никогда не лицемерю без оснований. Если мое лицо сурово, то это потому, что его омрачили бесконечные несчастья; и если бы мое сердце не окаменело, как оно вынесло бы все удары, которые я испытал? Не таков я был в юности, не таков я был в день своего обручения, когда мы сидели за столом, на улице Гран-Кур, в Марселе. Но с тех пор многое переменилось и во мне и вокруг меня; всю жизнь я потратил на то, что преодолевал препятствия и сокрушал тех, кто вольно или невольно, намеренно или случайно стоял на моем пути и воздвигал эти препятствия. Редко случалось, чтобы то, чего пламенно желаешь, столь же пламенно не оберегали другие люди. Хочешь получить от них желаемое, пытаешься вырвать его у них из рук. И большинство дурных поступков возникает перед людьми под благовидной личиной необходимости; а после того как в минуту возбуждения, страхи или безумия дурной поступок уже совершен, видишь, что ничего не стоило избежать его. Способ, которым надо было действовать, не замеченный нами в минуту ослепления,...

Когда мы вернулись, он во что бы то ни стало захотел прочесть нам все стихи, о которых говорил мне. Мисс Пул поддержала его в этом намерении, — наверное, потому, решила я, что ей хочется, чтобы я услышала прекрасное чтение, которое она так расхваливала; однако позже она объяснила, что добралась в своем вязании до трудного места и хотела считать петли, а не разговаривать.

Сыт по горло — ведь есть три-четыре, такие дома, где хочешь не хочешь, а усадят тебя завтракать.

Таня давно заметила, что человека ничем нельзя вывести из себя так сильно, как приказав ему сделать то, что он сделал бы и сам. Например, когда человек собирается мыть руки, скомандовать: «А ну марш мыть руки!» Или когда он сам садится заниматься, сказать ему: «Живо заниматься!»

...неприятности у меня будут в любом случае, поскольку еду я на встречу с группой мятежников.

Одно дело подозревать, что алхимики что-то скрывают от меня. И совсем другое – осознать, что мои подозрения могут вот-вот подтвердиться. Это было просто ужасно.

— Множество — это примерно сколько? — поинтересовался Ваймс.
— Говорят, тысячи. Разумеется, пьяные.
— То есть, настроены подраться.
— Да, сэр. Достаточно пьяные, чтобы натворить глупостей, но недостаточно, чтобы упасть.