Знаешь, что делает розу такой красивой? Шипы. Она — самое прекрасное из того, что ты не можешь сжать в руке.

В глазах того, у кого в душе весна, мир всегда утопает в цветах.

«Нельзя обманывать Творца Слез», — шептались по ночам дети. Они вели себя хорошо, чтоб он их с собой не уволок. И Ригель знал, все это знали: обмануть его — все равно что обмануть себя. Творцу Слез ведомо все: кажая эмоция, от которой тебя бросает в дрожь, каждый вздох, разъеденный чувством.

Любовь кроется в самых незаметных жестах.

Как было бы здорово закупорить свои радостные ощущения в бутылку и сохранить их навсегда. Или спрятать их в наволочку и наблюдать в ночном сумраке, как они сияют, словно перламутр.

Когда живешь одними мечтами и фантазиями, учишься радоваться самым простым вещам: случайно найденному четырехлистнику, капле варенья на столе, мимолетному взгляду. А предпочтения… это непозволительная роскошь.

Жизнь короче, чем тебе кажется. И когда ты находишься в моем положении, прикованный к постели, на волосок от смерти, ты не думаешь о заработанных суммах. Ты думаешь только о том, как тебе повезло есть домашний банановый хлеб и слышать смех своей внучки, доносящийся из другой комнаты, и что любовь всей твоей жизни является тем человеком, который заставил ее смеяться.

Мэд пускала свои вызывающе пестрые, узорчатые корни в семью Блэков, а мои родители и сестра стремительно пали пред ее очарованием. В отличие от меня. Я оставался единственным Блэком, невосприимчивым к ее чарам.

Вот что случается, когда испытываешь некоторую симпатию к дьяволу, — с горечью подумала я. — Он тащит тебя в ад, и ты сгораешь дотла.

Чейз Блэк отвергал любовь, потому что боялся ее потерять. А я? Я гналась за ней, поскольку утратила самую величайшую любовь из всех.

Иногда по ночам я чувствовала, что острые, как лезвия, когти Чейза скользят по моему сердцу. Я все еще его не забыла. Не совсем. Я даже не думала, что это любовь — в личности Чейза не было ничего привлекательного.

Я скучаю по своей наивности. Если бы могла сохранить что-нибудь из детства, то выбрала бы ее.

Фан Му бросился к машине, чтобы открыть дверцу. Но когда он оказался возле заднего бампера, машина сорвалась с места, и Фан Му повалился на землю. Когда он с трудом поднялся на ноги, она уже свернула за угол и скрылась из виду, только звук сирены еще разносился по пустому кампусу.

При виде этой улыбки полицейского пробрал озноб. Будучи достаточно молодым, он прекрасно помнил, что значит сдавать экзамены. Но не один не пугал его так сильно, как этот. Ничего себе тест, в котором ответы пишутся кровью!

Я ничего не боюсь. Даже если б убийца сидел сейчас у меня под кроватью с ножом в руках, я и то не испугался бы. Меня пытаются убить не в первый раз и, думаю, не в последний…

На самом деле, мы с тобой одинаковые…

Если человек чего-то боится и внезапно оказывается лицом к лицу со своим страхом, он полностью подчиняется ему. Но стоит отвлечь его внимание, и страх исчезнет. Правда, ненадолго – но хоть так.

– Ладно, все понятно. Спасибо за помощь. Если еще что-то понадобится, мы с вами свяжемся. До свидания. Фан Му ответил на рукопожатие. Его кожа была холодной, как лед. Тай Вей не ощутил ни намека на тепло. – Наверное, нам будет лучше не встречаться. – В смысле? – Брови Тай Вея взлетели вверх. – Следующая встреча будет означать, что кто-то снова погиб.

Нам не узнать, каковы наши писательские трудности, пока мы до них не допишемся, и далее выход из них можно отыскать лишь письмом.

Писатель и читатель стоят по разные стороны пруда. Писатель роняет камешек, по воде идут круги. Писатель стоит на берегу и представляет себе, как эти круги дойдут до читателя, — и решает, какой камешек бросить следом.

Любую историю кто-то да рассказывает, а раз у любого человека есть точка зрения, всякая история повествуется недостоверно (изложена субъективно). А раз всякое повествование есть повествование недостоверное, как говорит нам Гоголь, давайте повествовать недостоверно в свое удовольствие.

Язык, подобно алгебре, способен на полезное действие только в определенных пределах. Он инструмент создания образов этого мира, которые мы, увы, далее путаем, принимая за сам мир.

Мы постоянно все объясняем и формулируем рационально. Однако постигаем мы больше всего как раз за миг до того, как принимаемся объяснять и формулировать. Великое искусство рождается — или не рождается — в тот самый миг.

Если бы передо мной стояла задача влюбить нечитающего человека в малую прозу, эти рассказы я бы предложил в первую очередь.

Посещая комнаты постояльцев Русского дома, Деляж обращал внимание на трогательные мелочи – памятные вещицы, вывезенные при бегстве из России: одну-две любимых книги, резную шкатулку, фотографию в рамке, – олицетворявшие утраченную навеки прежнюю жизнь. Куда бы он ни шел, везде его встречали спокойные и улыбчивые стариковские лица, но «со следами многих несчастий, запечатлевшимися на них».

В конце рабочего дня сотни русских выходили из ворот завода Рено на набережной Пуан-дю-Жур. Их легко было отличить: они одевались чище, и многие даже были в галстуках; как замечала писательница-эмигрантка Нина Берберова, у большинства еще сохранилась военная выправка. Старые привычки и дисциплина никуда не исчезли.

Истории русских дворянских эмигрантов, борющихся за жизнь, пользовались спросом в европейской и американской прессе. О, сколько там было маленьких трагедий! «Графиня Л.», некогда звезда русского двора, теперь старается прокормить «свою слепую мать и мужа-инвалида, работая маникюршей и торгуя чулками». Графиня, подруга Феликса Юсупова, работает мойщицей в бане, а ее муж, там же, гардеробщиком.

Повсюду, куда ни глянь, попадались на глаза отчаявшиеся, обнищавшие русские: бывшие генералы работали в прачечных и на кухнях; графини и княгини мыли полы и тарелки, стояли на углах улиц, пытаясь продать блузку, форменный мундир, пригоршню медалей, пару сапог или зимнюю шубу. Когда последние ценности были распроданы, женщинам-эмигранткам ничего не оставалось, кроме как податься в проститутки.

Чэпин Хантингтон упоминал типичный случай генерала А., бывшего командующего Сибирским корпусом российской армии. Хотя ему перевалило за семьдесят, генерал сдал экзамен, но зарабатывал всего 80 центов в день – здоровье мешало ему подолгу сидеть за рулем. Его жена приискала работу на фабрике – за жалкие 48 центов в день. Семью содержал сын, трудившийся на заводе «Рено» за полтора доллара в день.

30 января 1919 года великих князей Николая Михайловича, Георгия Михайловича и Дмитрия Константиновича вывели из бастиона голыми до пояса; каждого волокли под руки двое охранников. Трое мужчин, держась с достоинством, встали перед неглубокой канавой близ братской могилы. Пока расстрельная команда готовилась, Николай попросил одного из охранников позаботиться о коте «в память обо мне».

– Классный у вас город, – сказал Миша, – и море... Мне будет его не хватать. – Хорошо, когда есть возможность вернуться к нему в любое время года, – согласилась я, отпивая пенный напиток, – но не в сезон тут вообще делать нечего. Город просто вымирает. Только холодное море грохочет. А в шторм с набережной скамейки уносит. И все покрывается льдом... Представляешь себе пальмы в сосульках?

Не выдержав, протянула руку и дотронулась до волнистых волос парня. И сердце снова забилось так отчаянно, будто собиралось вырваться наружу. Разве можно, так и не разгадав человека, за столь короткий срок полюбить его всей душой? Оказывается, можно. Шепотом: «Люблю».

– Ты спрашивал о моем любимом укромном месте... – начала я, тайком смахивая с глаз проступившие от нашей поездки слезы. – И ты привезла меня в ночной лес? – хмыкнул Матвеев. Затем заметил, как я тру глаза. – Погоди, дуреха, ты что, плачешь? – Мне было так страшно! – с восторгом произнесла я. По-детски шмыгнула носом. – Но так круто, как никогда раньше!

Волны все стерпят, слижут разочарование, усталость, глупые несбыточные надежды. Хочется доплыть туда, где небо сливается с морем. Там, за горизонтом, кажется, что время застыло. А вместе с ним застыл и весь мир.

Что за вещь такая страшная – безответная любовь? Из-за нее пропадают аппетит и сон. Страдаешь от нее, как от серьезной болезни, для лечения которой еще не придуманы лекарства.

– Почему с тобой так легко разговаривать? – Просто мы такие, какие есть. – Мы были настоящими. – Тогда? – Тогда. И сейчас.

Ева испугалась того, какой она была с ним: неуправляемой, безответственной. Превращалась в один большой, яростный всплеск. Ей пришлось напрячь все силы, чтобы похоронить того беспокойного подростка. А теперь он явился, вытаскивая на свет прошлое.

– Знаешь, почему у меня такой свежий цвет лица? Потому что ни один мужчина меня не напрягает.

Жить, и точка. Ева готова была поспорить, что эти женщины способны сделать большинство из перечисленного без мучительной агонии, поражающей их, как наказание, которое насылает разгневанный бог. Каково это, жить без боли? Какая роскошь!

Так было нужно. Шейн не мог притворяться, что принимает новую жизнь, убегая от старой. Она была огнем, который он разжег много лет назад, и слишком долго он позволял ему тлеть. Пришло время потушить пламя.

Ева считала себя чертовски хорошей матерью и неплохой писательницей, однако истинным ее талантом была способность отбросить в сторону все странное и непонятное и жить дальше. На этот раз она сделала это слишком хорошо и упустила очевидное.

Я представляю, как еще пару минут назад она взялась за скрипучую дверную ручку. Как отворила дверь, которая из лучших побуждений обычно оставалась открытой, и которая из лучших же побуждений теперь всегда затворена. Мне представляется ее лицо, и как у нее подскочило сердце, когда Кирстен шагнула в комнату. Белые стены, оклеенные тобой, Лена. Твоими лицами.

Мне грустно, и, кажется, дедушка единственный меня понимает. Вчера он пообещал, что заберет меня домой. Еще он сказал, что я должна лишь отвечать на вопросы, чтобы фрау Хамштедт со своими помощниками и полицейские остались довольны, и меня бы поскорее выпустили отсюда. Йонатан, конечно, не в состоянии отвечать на вопросы. Он так отупел от синих таблеток, что разучился разговаривать.

Чуть затхлый запах напомнил о мебели в доме моей бабушки. Он протиснул руку между подушкой и моей щекой и грубо развернул лицом к себе. Заставил смотреть ему прямо в глаза. – Сделай себе одолжение, задайся вопросом. Подумай, шучу ли я. Хочу ли просто нагнать на тебя страху. Или же я вполне способен тебя убить. – Нет, не шутишь, – выдавила я.

Последние четырнадцать лет эти идеи и составляли наше жизненное пространство, единственное, где мы могли существовать. Теперь этого места не стало. Мы плывем где-то в вакууме, там, в небесах. Как два астронавта, которым оборвали кислородные шланги. Я беру Карин за руку. Мне не хочется одному затеряться в этой черной пустоте.

Я просто лежу, как мертвая туша. Как лежала ночами, пока твой муж водружался на меня. Глаза крепко зажмурены. Я знаю, что разразится настоящий ад, как только я открою их. Мне страшно, Лена. Ужасно страшно.

– И все-таки мама совершает глупости? Я наклоняюсь вперед и складываю ладонь в секретную трубку. Мы придумали такой способ говорить, но нам нельзя использовать его, когда папа дома. Сестра Рут поворачивает голову, чтобы я могла приложить секретную трубку к ее уху. – Она хотела по неосмотрительности убить папу, – шепчу я. Сестра Рут отдергивает голову.

Принц бросает взгляд на двери вагона. – Вообще-то, я ему солгал. Человек в черных очках и с чемоданом позади нас, а я сказал тому, который ищет чемодан, что он в вагоне перед нами. – И чего ты пытаешься этим добиться? – Это всего лишь догадка, но я уверен, что в чемодане спрятано что-то ценное. Я имею в виду, если кто-то делает все, чтобы что-то найти, очевидно, что это что-то чего-то стоит.

– Забавным? В пистолетах нет ничего забавного. Даже если налепить на пистолет наклейку с Томасом, он все равно не станет забавным. «Томас и его друзья» – это для детей. Так что забавные игрушки и пистолеты – это совершенно разные вещи.

– Дедуля, когда был в деле, скольких людей ты убил? Налитые кровью глаза Кимуры сверкают. «Он хоть и связан, а все равно готов наброситься на меня в любой момент». – Я убивал людей, – говорит ему Принц. – В первый раз убил, когда мне было десять. Одного. В последующие три года – еще девятерых. Всего десять. Твой счет больше моего? Или меньше?