этот процесс продолжится и в будущем XV веке, когда родится понятие "Третий Рим", когда Россия осознает себбя православной державой, тогда мы окончательно скинем иго; государство начнет стремительный рост, родится самодержавие.

На полу «конторы» лежал завтира Баев, он же, как без особого труда установил Акимов, Владимир Алексеевич Черепанов - Череп. Сапог снят, большой палец в курке, дуло мелкашки – глубоко во рту. Под затылком запеклась, почернела уже лужа крови.

И вдруг память Акимовская выдала картинку: Колька, разгибаясь, вертит в пальцах гильзу-флакон с нашатырным спиртом… от мигреней? После контузии, многие баловались. И Герман постоянно дергается, хватаясь за голову. Болит головушка-то контуженная.

Однако, как только пошел заяц, и вокруг притихли, лишь кто-то деловито мазал десятки за и против, физрук, молниеносно вскинув монтекристо, как бы и не целясь, выбил одну мишень, четко и легко, и снова как бы неприцельно, завалил из второго ружья и волка.

Внешних повреждений вроде бы не было, но когда Яшка чиркнул спичкой, стала заметна дыра в телогрейке, с левой стороны. - В упор стрелял, падла, - прошептал Пельмень.

На самом матрасе лежал ничком человек, в ушанке, напрочь убитых сапогах, в тельнике, поверх которого чего только не было развешано: бумажки, висюльки на шнурках, проводки. Лежал он неловко, неудобно как-то вывернувшись, так что сразу стало ясно - мертвый.

В это же время промчался товарняк, и сомлевший от тепла Анчутка сперва не осознал, что сначала бахнуло и лишь потом – загрохотало. Причем стреляли неподалеку, чуть ли не под боком.

«Мишенька, я ушла из дома. Прости, дорогой, случайно разбила пробирку, в которой ты хранил возбудителя чумы. Не хочется заболеть. Вызови санэпидемстанцию и до приезда бригады не открывай дверь, иначе непременно заразишься чумой. Целую, мама»

На восьмом десятке хорошо бы казаться дамой, которая недавно задула пятьдесят свечей на торте. Как этого достичь? Первое: не ложись под скальпель. Второе: работать, не сидеть дома, не ныть, не стонать, не рассказывать, где у тебя болит, не жаловаться на невнимательных детей, внуков, на дороговизну, на плохое настроение. Третье: переворачивать плохое в хорошее.

- Небольшая проблемка, - сдавленным голосом произнесла подруга. Я окинула взглядом Дегтярева. Полковник стоял у входа в гардеробную. На нем по-прежнему был дурацкий свитер со слоном, но выглядел наш борец с преступностью нормально, разве что лицо его было чуть краснее, чем обычно. - Он не хочет снимать пуловер, - продолжила Марина. - Нет, - отрезал Дегтярев.

Сегодня ты изменила своим привычкам, облилась от души! Завтра в десять встретимся в офисе. Ну и вонь! В доме полный бардак! Воздух такой, словно в особняке сдохли все крысы мира! Ошалелые собаки сбивают с ног хозяев, разбрасывают повсюду свою шерсть! Дарья, тебе надо прекращать валяться на диване, читая Устинову со Смоляковой. Займись хозяйством. Иначе... иначе придется…

Оно оказалось ростом с нашу Мафи, имело серо-коричневый окрас шерсти с бордово-красными пятнами на груди и передних лапах. Короткое тело не имело талии, спина широкая, как у пони. Самый обычный тонкий хвост был опущен. Голова… трудно описать ее словами. Морду тоже покрывали темно-красные отметины, глаза - как у нашего мопса Хуча. Но самое жуткое - волосы.Не короткая шерсть, а шевелюра, как у людей

Если помирать - так с телевизором! Я подошла к Дегтяреву. - Ты как себя чувствуешь? Полковник уронил надкушенный зефир. - Ужасно! Сделай одолжение, никогда не подкрадывайся ко мне на цыпочках, а потом не ори прямо в ухо. Чуть инфаркт не заработал. Разве можно так поступать с тяжело больным… вернее, с уже умирающим человеком? И не мешай смотреть новости!

– Если в сердце нет костей, почему оно так замирает при мысли о том дне, когда нам обоим пора будет уезжать? Словно вот-вот треснет пополам. У тебя ведь так же? - Да.

Возможно, он просто не понимает, как много для меня значит. Мне ни капли не страшно узнать о нем всю правду.

Я закрываю глаза и делаю глубокий выдох. Рука Самсона находит мою, и мы просто стоим, молча, лицом к океану. Я прислушиваюсь, хочу уловить те же звуки, что ловит он. Крики чаек. Шум волн. Покой. Умиротворение. Надежда.

Благодаря Самсону я пришла к мысли, что есть большая разница между лжецом и человеком, который лжет, чтобы защитить кого-то от правды.

Я знаю, что такое любовь, потому что всю жизнь мне показывали, какой она быть не может.

Я часто думаю о тебе, сестра. По крайней мере теперь. Агамемнон далеко от тебя, сражается под стенами этого самого города. Как и Менелай. Может, они умрут на этой войне, а может и нет. Я целыми днями смотрю на воинов, низвергающих друг друга на поле боя, вижу их пролитую кровь, похожую на красные анемоны, и гадаю: чем ты занята, сестра? О чем ты думаешь? Ты счастлива?

Наша жизнь скоротечна и убога, но иногда нам выпадает удача найти того, кто скрасит наше одиночество.

Я была дочерью спартанского царя и царицей Меонии… А теперь я замужем за человеком, который убил мою семью.

Богам нет до нас дела. У них другие заботы. Именно поэтому вы никогда не должны жить, боясь их гнева. Бояться нужно мужей. Это они будут в гневе, если вы вознесетесь слишком высоко, если вас будут любить. Чем сильнее вы будете, тем упорнее они будут стараться сломить вас.

Если знаешь о смертельной опасности, она не становится менее смертельной. Оттого мне и непонятно, почему многие люди продолжают искать проход в Закулисье. Но мне и самому не оставалось ничего другого, кроме как снова посмотреть опасности в лицо.

Букреев доказал, что все решают воля человека и его намерение, которое, словно упавший с дерева желтый лист, лежит под снегом, но не виден до наступления весенних дней.

Он выбрал свой путь и шел по нему, никуда не сворачивая.

Однажды померявшись силами с высотой, человек делает выбор: он либо навсегда уходит в долину, либо снова и снова возвращается в горы, чтобы достигать заоблачных высот.

Я всегда напоминал спортсменам, что альпинизм — как шахматная игра, где надо заранее продумывать каждое действие, и что лучше много раз вернуться, чем не вернуться один раз.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!»

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

— Нас отвезли на велодром д’Ивер, и мы жили там, ели и спали, вдыхая запах испражнений, мучимые голодом и жаждой. Дети умирали, старики околевали. Некоторые кончали с собой. Наконец нас увезли в Аушвиц-Биркенау. Моих жену и дочь отправили в газовую камеру. Я посмотрел профессору в лицо. Он снял пиджак и закатал рукав рубашки. На руке у него был номер заключенного концентрационного лагеря Аушвиц.

Над нами ревели аэропланы. «Американские бомбардировщики», — шептал Яков Никифоров. Яков был высокий мужчина, артист то ли Московского цирка, то ли Большого театра, который взял нас с Абе под свое крыло. У коммунистов в лагере был доступ к новостям, и Яков сказал нам, что союзнические армии уже стучат в двери Германии с запада, в то время как Красная Армия наступает с востока.

Я обежал глазами мужчин, стоявших со мной: сгорбленных, кашляющих, задыхающихся, с кожей, желтой от тринитрофенола. Не задумываясь, я бросился к эсэсовцу, который не видел, в какую колонну меня отправили. Я стал махать руками в сторону папиной группы, крича «нет-нет-нет» на немецком. Я сделал ставку на то, что он отправит меня туда, куда я не хочу. Моя уловка сработала. Я прожил еще один день.

В лагере рассказывали историю об американском солдате, ребе Шахтере. Войдя в Бухенвальд, он остановился: среди кучи тел на него смотрели детские глаза. Ребе вытащил ребенка и подбросил в воздух, смеясь и плача одновременно. — Сколько тебе лет? — спросил ребе. — Я старше тебя, — ответил мальчик. — Почему ты так говоришь? — Потому что ты плачешь и смеешься. А я не могу. Ну и кто из нас старше?

Партизаны в ту ночь совсем распоясались, напившись сильней обычного: они едва ворочали языками, а их взгляды, натыкаясь на меня, становились такими же презрительными, как у эсэсовцев. — Пляши, жиденок! — кричал мальчишка с соломенными волосами, кривя верхнюю губу. Он выстрелил из пистолета, едва не попав мне в плечо. Я не стал испытывать удачу. Пока они смотрели вверх, я бросился бежать.

Мы шли по мощеным улицам, красным от крови людей, расстрелянных там. Всю дорогу папа бормотал себе под нос, что это просто ошибка. Плохие люди затесались среди хороших. — Это скоро закончится, — повторял он. — Немцы — цивилизованный народ. Вспомните их композиторов, художников, писателей. Мне хотелось крикнуть в лицо папе: «Посмотри! Только посмотри, что наделали эти цивилизованные люди!»

Горя я хватила не меньше, чем все эти девочки, и теперь кое-кому пришла пора заплатить за это. И я приказала себе перестать бояться, заперла свой ползучий страх на три замка.

Под небом лежала крыша — источник моих страхов. Место, с которого всё в моей жизни пошло вкривь, вкось и вразнос.

Прошлое нельзя стереть, нельзя переиграть и забыть тоже нельзя.

Наедине с собой я могу испытывать страх, но показаться трусихой перед Айви? Да ни за что!

Я сделала это. После всего, что было, я всё-таки выбралась на крышу — слышите вы?! Я вернула себе место, которое было моим, заветным до тех пор, пока вы не отняли его у меня.

Мир был целиком покрыт снегом. Казалось, кто-то лишил его всех красок за исключением черной, белой да ещё капельки голубой, чтобы нарисовать отражение неба на льду замёрзшего озера.

Наши губы яростно впились друг в друга. Словно столкнулись две звезды.

Я понятия не имела, что такое любовь, что с ней делать. Она меня пугала. А вдруг я неспособна отпустить себя, полностью довериться кому-либо и, таким образом, стать уязвимой?

Я падала в пропасть, особо не задумываясь, что происходит. Потому что чувствовала себя прекрасно.

Незаметно закладывались общие привычки. То с нами приключался совместный приступ хохота, то мы одновременно корчили одинаковые рожи. Скоро у нас появились шутки, понятные лишь двоим.

Мышцы горели, волосы выбились из-под шлема; я всеми порами кожи впитывала в себя солнце и морскую соль. Прыжки с тарзанки или парапланеризм не выдерживали никакого сравнения – все было вновь и совсем иначе. А может, сказывалось то, что Блейк рядом?