— Мне просто сложно поверить в то, что вы — герцог Висконти, — слегка улыбнулась она, быстро окинула его взглядом и вновь стала скромной девушкой, которая смотрит в пол. — Почему? — У вас нет горба, не пахнет из рта и зубы ровные.

— Леди Девон, вы уяснили, что я не люблю, когда люди не подчиняются моим приказам? — Да, милорд. — Ваша Светлость. — Да, Ваша Светлость. — Диана, вы издеваетесь надо мной? — Стефано сложил руки на груди, пристально взглянув на нее. Он назвал ее... по имени... девушка даже не смогла сразу ответить.

— Спокойной ночи, Ваша Светлость, — отчеканила она. — Спокойной ночи, — улыбнулся он и вышел. — Если станет холодно, вы знаете, где тепло. — Я стерла себе память.

— У меня тепло и уютно, у вас холодно и одиноко, но у меня есть большая постель, которая бы согрела нас двоих. — Люблю холод. — Потому что вы холодная.

В каком-то журнале Лиза прочла, что идеальный женский живот выглядит как перевернутая суповая тарелка. Выходит, у нее все отлично. Да, все отлично — и волосы, покрашенные в рыжину, и кожа. И ноги — балетные, мамины, длинные и сильные.

На улице было почти жарко — такая ранняя и теплая весна! Синоптики и сами удивлялись аномальной погоде. Впрочем, они всегда и всему удивляются. Словно не ученые со сложнейшими приборами, а бабки-предсказательницы. Все у нас аномальное — и погода, и страна. Аномальное и непредсказуемое.

Вот и вопрос — для чего нужно идти на компромисс? Во имя чего простить и забыть? Чтобы сохранить статус? Чтобы были спокойны родные и близкие? Или для того, чтобы не провести старость в бедности и одиночестве?

Я никому не жалуюсь. Никого не гружу. Не скулю, не плачу и не устраиваю истерик. Я переживаю свое горе одна. Переживаю, как умею. А то, что предательство — горе, я абсолютно уверена.

У меня не было ни кома, ни мышей, ни скелетов. У меня было все по-честному. Без вранья и притворства. Что это — нонсенс? Огромное, так сказать, невиданное исключение? Что люди просто любят друг друга, верят друг другу и им хорошо вместе?

Его дети выросли и, как всегда, не очень оправдывали надежд.

Мама… Красивая, тонкая, хрупкая. Узкие кисти рук, огромные черные глаза, тонкий нос с изящной горбинкой. Мама красавица. И большая модница. Какие у нее платья, какая обувь! Мама – сама элегантность. У нее всего в избытке: нарядов, духов, украшений. У нее есть прислуга. Мама – фея! Представить ее с веником в руках? Смешно. Мама – это ванна с душистой пеной, запах гиацинтов из ее комнаты, пушистые и

Подумала: «Наверняка Шира вполне искушенная – на всех фотографиях в шикарных шмотках. И правильно, она еще молода, с хорошей фигурой и небедным мужем. Это я странный экземпляр, чудачка и дурочка. Но жизнь меня отучила думать о тряпках. Вернее, так и не научила».

– Кто вы? – упорно вопрошала она. – Уверена, секса у вас нет. Общие интересы остались в прошлом. У всех своя жизнь. Вы скучаете друг по другу? Сложно поверить. Он по-прежнему любит тебя? Тоже нет, иначе… все было бы иначе! Сто лет назад разведенные супруги. Здесь только жалость с его стороны. Жалость, и все.

странное дело – у меня как будто раздвоение личности: кто я, откуда? Какой культуре принадлежу? Что мне ближе и что роднее? Я люблю свою страну, ты не подумай! Люблю и горжусь ею. Но часто ловлю себя на мысли, что все-таки я человек европейский. Израильтяне другие. Не хуже и не лучше, просто другие: шумные, крикливые, несдержанные, все эмоции налицо. Подчас дурно воспитанные. Но если что-то случае

После вкусного, но крайне утомительного обеда свекровь уходила к себе. И каждый раз повторялась коронная фраза: «Боже, нельзя столько есть!» Все молча переглядывались и переводили взгляд в ее тарелку. Кусочек куриного крылышка, пара стеблей спаржи и пара кружков отварной моркови. Чашка кофе и чайная ложка сливового торта.

С этой историей случилось то, что всегда случается с правдивыми историями: ее поглотило забвение.

Если я назову вам имена, это будет предательством. Тех, кого любят, не предают. Поэтому я буду молчать. А может, я просто никого не люблю.

Снова эта улыбка, которая на самом деле не улыбка. Не в этом мире. В каком-то другом он, быть может, улыбнулся бы искренне.

Человек может контролировать себя, может скрывать страх, и ярость, и печаль, и любовь, но облегчение — это единственное чувство, которое невозможно спрятать.

У них обоих было общее прошлое. Что могло быть очевиднее, чем разделить и будущее?

Не важно, насколько сильно ты любишь: сила любви бессмысленна, если она перевешивает способность прощать.

Трудно признать, что браку пришел конец, когда любовь еще не ушла.

Беда в том, что любовь и счастье могут существовать друг без друга.

Он понимает, что, хотя обнимает меня обеими руками, удержать меня не может. Он уже давно не может меня удержать. Трудно удержать того, кто давно ускользнул.

Я называю это танцем разводящейся четы. Первый партнер делает попытку поцелуя, второй ее отвергает, первый делает вид, что не заметил. Мы уже давно танцуем этот самый танец.

На фото Нейт, без рубашки, на каком-то пляже. Этот парень когда-нибудь прикрывает торс?

Я словно вечно веду борьбу сама с собой: сердце жаждет биться от волнения и драйва, но поймано в тиски страха.

Слова о любви приходили мне в голову, но обычно звучали в будущем времени: «Я мог бы ее полюбить» или «Возможно, однажды я ее полюблю». Чертова ложь. Я уже ее люблю. Люблю прямо сейчас.

Я бы отдал все на свете за возможность сократить расстояние между нами, обнять ее и дать выплакаться на моей груди. Но сейчас ей нужен не я. А тот, кто ей действительно нужен, к сожалению, ушел навсегда.

Я так сильно люблю ее, что в случае нашего расставания на месте сердца останется дыра.

Любовь к тебе делает меня эгоистичным и жадным. Я хочу, чтобы ты была только моей.

Как развивать близкие отношения с семьей, обрести чувство безопасности и близости, если родители показали обратное? С одной стороны, я страдала от беспрестанного молчания их поколения, с другой – не хотела слушать странные истории. Это противоречие определило мое развитие. Сколько моих сверстников испытали подобное?

Как же часто мне приходилось кочевать, разбивая палатку в новых местах. Одинокий караван. Я и я. От расставания к расставанию я теряла себя, и все связи с семьей постепенно стерлись. Осталось лишь ничего. Ничего и несколько пустых чемоданов.

Музыка Леди Гаги была такой, что заставляла дважды мыть голову только ради того, чтобы петь ее под душем еще несколько лишних минут. Но это не просто потрясающая песня — было что-то еще. Это странное состояние приходит каждый раз, когда я пою то, что мне действительно нравится: словно два полярно противоположных чувства наполняют меня одновременно, глубокая меланхолия и полная эйфория.

У меня не было мечты без фанатов. Без них я была бы просто девушкой, которая любила петь.

На самом деле я поняла, что иногда самый страшный способ — это лучший способ.

Действительно ли будущих айдолов искали в залах грязных караоке-салонов? Это казалось слишком банальным, чтобы произойти в реальной жизни.

Профессиональное пение — это не только чувства. Ты не можешь все время отключать свой мозг. Часто это трудно выполнить — требуется дисциплина.

Так все и было, это все его за- тея. Он соблазняет богатых женщин. Он просит у них деньги в долг, дорогие подарки, наличные, что угод- но. И без труда выманит у них еще больше, если ре- шит, что это возможно.

Я любила его так, как можно любить в восемнадцать: головокружительной и всепоглощающей любовью.

Просто… я вижу вас вместе, и все так… так и должно быть. Вы любите друг друга и проявляете любовь самыми простыми способами.

Фильм, ставший для Лиама Салливана последним, снискал невероятный успех у зрителей и критиков. В одном из редких интервью незадолго до смерти он, сидя под сливовым деревом в цвету, под шум вечных вод океана сказал, что, подобно Доновану, увидел, как осуществилась его мечта. Он снял прекрасный фильм вместе с женщиной, которую любил шестьдесят лет,

Они ищут ее. Все без исключения. И когда ее най- дут, люди в масках навсегда окажутся за решеткой.

Но, любовь моя, Москва – не порт, хотя о ней и говорят, что это «порт семи морей». Москва расположена в центре европейской части страны, а Кремль – в самом центре русской культуры, психологии и судьбы страны.

Учитывая это, справки наводились очень осторожно. Выяснили, что актриса находилась в любовной связи с членом Политбюро уже более шести лет.

Идти на шаг впереди в любовных вопросах – дело очень утомительное. Но отставать на один шаг? Быть соблазняемым? Это совсем другое дело!

Однако самодисциплина графа объяснялась не любовью к военной муштре или слепым повиновением правилам, к которым его приучили в детстве. Даже в десятилетнем возрасте всем было понятно (и это могли подтвердить его репетиторы и учителя), что граф – не солдафон и не чувствует себя слишком связанным правилами и разными установками.

Все это уже в прошлом, опять подумал он. Как и все эти приключенческие и любовные романы, написанные при старом режиме и которые так нравятся моему другу.

Серов с изумительной точностью передал ее черты: черные как вороново крыло волосы, легкий румянец на щеках, мягкое выражение всепрощения на лице. Кто знает, может быть, вышивание и давало ей великую мудрость? Если она была такой в четырнадцать лет, оставалось только представить, какой бы она могла быть в двадцать пять…

Прямо перед ним во весь рост стояла и сверкала безумными глазами разъяренная черноволосая женщина в вывернутом наизнанку овечьем тулупе. Ее волосы были растрепаны, ниспадая на лицо, они придавали ее взгляду особую зловещность. Из открытого в диком оскале рта доносились нечленораздельные звуки, а слюна тонкой струйкой свисала с нижней губы.