Лыков ухватил наглеца за кисть, резко повернул и ответил в тон: – Ну-ка, ну-ка… Что я вижу? Никак якорь. Ты моряк, что ли, братское чувырло? Покажись, кто таков. Парень заорал от боли и попытался вырваться, но куда там. Новенький выкручивал ему руку все сильнее. Крик перешел в вой, потом в визг. Кругом столпились другие арестанты и с интересом наблюдали. Со своих постов пялились караульщики.

– Гниль есть, только как ее вычищать, ума не приложу. Идет зараза от командира Седьмой роты капитана Рутковского. То ли он сам банкомет, то ли на его квартире балуются, но – играют, стервецы. На деньги. А какие у офицера деньги? Жалование подпоручика – сорок восемь рублей в месяц. Ну, столовых двадцать рублей. Едва хватает на еду и обмундировку. Откуда берутся средства на карточную игру?

Алексей сварил похлебку, сделал из кавказской брусники чай и долго сидел, глядя на пламя. Ему было бесконечно жаль убитого им храброго достойного человека. Действительно, что он тут делает, в чужой земле? Пора домой. А эта боль останется теперь с ним. Навсегда. Могли бы быть друзьями. Иметь подобного друга – большая честь…

А в кладовке лежали шесть свечей странного желтого цвета. Алексей уже встречал такие и пояснил Федору Ивановичу: – Они отлиты из человеческого жира. Того несчастного, который лежит в выгребе. Полицмейстер отшатнулся: – Господи! Какой ужас! Зачем им такие свечи? – Старая разбойничья примета: если идти на дело с такой свечой, оно обязательно будет удачным.

Благово самодовольно улыбнулся и продолжил: – Воды в утопленнике всегда изрядно. В легких, в левом сердце, возможно и в желудке. Если Архипа Осташкова окунули головой в ушат, то воду туда набирали не из реки или канала, а из городского водопровода. – Могли и из Невы, – опять возразил Алексей. – Могли, но зачем? Канализации в столице почти что нет, а водопровод есть во многих домах.

Игафракс положил испорченную монету на буфет и удалился. Лыков с Цукеркой впервые остались одни. Алексей подошел к женщине, та смотрела на него с вызовом. Потом шагнула навстречу и жарко обняла. Силач чуть отстранил ее, посадил себе на ладонь и поднял на уровень груди. Хозяйка ахнула, а сыщик так на ладони и понес ее в другую комнату, где он разглядел кровать…

Лыков ухватил наглеца за кисть, резко повернул и ответил в тон: – Ну-ка, ну-ка… Что я вижу? Никак якорь. Ты моряк, что ли, братское чувырло? Покажись, кто таков. Парень заорал от боли и попытался вырваться, но куда там. Новенький выкручивал ему руку все сильнее. Крик перешел в вой, потом в визг. Кругом столпились другие арестанты и с интересом наблюдали. Со своих постов пялились караульщики.

– Гниль есть, только как ее вычищать, ума не приложу. Идет зараза от командира Седьмой роты капитана Рутковского. То ли он сам банкомет, то ли на его квартире балуются, но – играют, стервецы. На деньги. А какие у офицера деньги? Жалование подпоручика – сорок восемь рублей в месяц. Ну, столовых двадцать рублей. Едва хватает на еду и обмундировку. Откуда берутся средства на карточную игру?

Алексей сварил похлебку, сделал из кавказской брусники чай и долго сидел, глядя на пламя. Ему было бесконечно жаль убитого им храброго достойного человека. Действительно, что он тут делает, в чужой земле? Пора домой. А эта боль останется теперь с ним. Навсегда. Могли бы быть друзьями. Иметь подобного друга – большая честь…

Игнат и сам не понял, зачем он взял нож, вытащил его из груди. Этим Лену не спасти. Но Лена вдруг ожила, открыла глаза и с укором посмотрела на него: «Зачем ты меня убил?»

Пуля прошла рядом с сердцем, наверняка, прострелила легкое — в рану с шумом засасывался воздух. Бинтов хватало, Игнат мог туго перебинтовать грудь, но все-таки он решил отложить это дело на потом.

Выбора у Игната не было. И он спустил курок. Пуля тюкнула бандита в лоб и насквозь прострелила ему голову. Падая, он потянул за собой Лену, и лезвие ножа снова скользнуло по ее шее, к счастью, порезало не глубоко.

Убийцы могли забросить тело под куст, но тогда бы рука не закрывала рану на спине. Скорее всего, Ставридис умер под кустом, под которым он, возможно, спрятался как заяц, убегающий от волка. От своих убийц он спрятался. И умер.

Труп обнаружили на берегу реки, отделяющей поселок от Виноградной улицы. На берегу обмелевшей на лето реки, через которую Игнат проходил по нескольку раз на дню. Мужчина лежал в кустах, выгнувшись в спине. Рана у него в спине, он закрывал ее рукой, в этом положении и умер.

Клеш резко сорвался с места, собираясь идти на прорыв. Ногой оттолкнул кресло, локтем ударил толстуху, и всей своей массой навалился на Игната, руками, как ковшом бульдозера попытался сдвинуть его с места. Но просчитался.

Из задней машины раздались еще три выстрела. Стекло совсем разлетелось, так что теперь можно было стрелять прямо через него. Крячко, пока друзья еще не начали отстреливаться, водил рулем из стороны в сторону, чтобы бандитам было труднее целиться по их машине.

Третий выстрел Гурова поразил цель. Черная «Ауди» внезапно закрутилась на месте и едва не вылетела на встречную полосу. А по ней в этот момент как раз шла вереница фур. Машина бандитов чудом избежала столкновения с одной из них и замерла, перегородив шоссе.

Гуров, сидевший рядом с Крячко, обернулся и увидел, как позади них показалась другая машина, тоже черная, но на этот раз БМВ. Стало очевидно, что Крячко был прав, и «ребята» успели дойти до своих машин. И еще было ясно, что теперь они готовы стрелять.

По другой стороне улицы прогуливался какой-то человек лет сорока. Он шел без явной цели, просто гулял, как будто у него масса свободного времени. Первая мысль Гурова была такая: «Все пропало! Шпик уже выследил нашу квартиру, и теперь пасет ее. Теперь ни войти, ни выйти».

Гуров уже заканчивал бинтовать рану, когда у него за спиной оглушительно грохнул пистолетный выстрел. Это Крячко начал вести заградительный огонь. Он выстрелил еще несколько раз, но не спешил покидать свою позицию и присоединяться к друзьям.

Гуров угощал водителей сигаретами, заводил разговор. Некоторые отмалчивались, не желая разговаривать с болтливым незнакомцем, другие говорили охотно, но вскоре выяснялось, что в СИЗО они не сидели, а значит, интереса для сыщика не представляют.

Пасленников натурально взбесился. За нож он не хватался, попытался ударить гостя кулаком, но промахнулся. Увернувшись от удара, Малахов схватил его за руку и, пропустив мимо себя, придал ускорение.

Артем не сопротивлялся, позволил себя увлечь в кабинку. И тут же остался без куртки, Ева сорвала ее, сбросив на пол. Рубашку она стянула возле бассейна, кобура с пистолетом упала под шезлонг.

Один только подполковник Малахов холостой, может, потому его жизнь вне опасности. Смешно? Смешно. Малахов усмехнулся своим мыслям. Но выезжая со стоянки, все-таки глянул по сторонам. Не подкрадывается ли к нему кто-нибудь из-за угла?

Когда-то он поднимал на бунт зоны, а сейчас мог устроить забастовку рабочих, а это простой предприятий, финансовые и репутационные потери. И чтобы комбинаты работали бесперебойно, их владельцам приходилось раскошеливаться.

Максим знал, что «пальчики» можно снять практически с любой поверхности, с одежды, с листьев, даже с рифлёной рукояти пистолета, достаточно поместить исследуемую поверхность в цианоакрилатовую камеру, в лаборатории такая есть.

Потерпевшего он увидел с порога, тело лежало посреди холла. Голова разбита, лицо в крови, рука безжизненно откинута. Вряд ли человек жив. Но в любом случае действовать нужно осторожно.

Трупу мужчины, лежавшему на заднем сиденье машины, было два-три дня. Он находился в позе человека, не удержавшего равновесие во время крутого поворота – лежал на правом боку лицом вниз, подложив руки под живот, и упирался ногами в пол.

Пришлось немного подождать, прежде чем Маша пришла в себя. Собственно, новость она пережила достойно. Медленно встала, медленно вышла из-за стола, налила стакан воды и так же медленно его выпила.

- А если речь пойдет не о суициде, а об убийстве? Красников округлил глаза и упал на спинку дивана, с подозрением поочередно поглядывая то на Крячко, то на Гурова.

Чернухин просто не успел бы засадить в себя нож с такой силой и точностью – он бы в середине процесса загнулся от болевого шока.

Гуров опустился на корточки рядом с трупом, внимательно всмотрелся в его лицо. На нижней губе Чернухина алела свежая ссадина, а под левым глазом расплылось едва заметное темное пятно.

Чернухин лежал на спине, широко раскинув руки и выставив вверх широкий подбородок. Глаза были закрыты, на лице навечно застыло то самое выражение, которое Гурову не раз приходилось видеть у мертвых людей. Никаких эмоций. Ни боли, ни страха, ни удивления.

Кондратий Продан, ответственный работник штаба Украинского военного округа, как обычно, пребывал в благостном настроении. В целом своей жизнью он был доволен.

Ну что, надо признать, идея авантюрна, шита белыми нитками, но изящна. И может сработать. Оставалось только уговорить двух человек. Пришпилить их, как насекомых, иголкой убойного компрометирующего материала. Но его недостаточно. Применим материальный стимул. У Коновода я прихватил мешочек с награбленным золотым запасом – кольца, броши, драгоценные камни.

Он был командующим боевыми структурами КСУ - «Комитета Свободной Украины», фактически, его военным вождем. Его прозвали и Дедом Морозом, и Генералом Морозом, а недоброжелатели со злости прилепили кличку Снежная Баба, которая широко разошлась по советским газетам. А сам он благосклонно, но неформально, разрешал звать себя Власником Украины.

Тело оттащили в сторону. Других провинившихся погнали в острог. А мне было сильно любопытно, что же за обжигающую правду о своем атамане хотел довести до широких народных масс «ближник». Наверное, нечто весьма неординарное, если пулей рот заткнули.

Моей личной шайке выделили просторную хату. Но для десятерых там все равно было тесно и душно. Да и сон никак не желал посетить меня и подарить хоть немножко сладкого забытья. Грудь тоскливо сжимало.

Вот в результате такого странного загиба бытия я и жду в кустах около дороги его, Михайло Нечитайло, ответственного работника рабоче-крестьянской инспекции Украинской ССР. В его обязанности входит коренизация и украинизация Республики, и этому нелегкому делу он предан до фанатичности.

Мария, талантливо включив режим тупости, на середине пути ударила по газам – у Гурова заледенели внутренности. Вроде и не твоя машина, а все равно жалко, - и едва избежала столкновения с отбойником.

- А вы, Алексей… - она вздохнула, - вы, Алексей Юрьич, не штраф за неправильную парковку получили. Вас в глаза уличают в том, что вы брата убили. Что вы, Алексей, крыса.

Замерз по пьяни – и что? А то, что ребра с трещинами, на лице и боку кровоподтеки. Равно как и колея машины за шлагбаумом. Конечно, она могла проехать и до происшествия – но ведь могла и после?

Выпустили повизгивающую от возбуждения и предвкушения собаку, которая немедленно утащила девчонку-кинолога в сторону от дороги. Они обе ухнули в овраг, да так лихо, что лишь кусты затрещали.

Человек, лежащий лицом вниз поперек дороги, был гол по пояс, к тому же без обуви. Снег под ним подтаял, лбом он упирался в дорожный щебень, ко лбу примерзли темные, с сильной проседью волосы. Мышцы на широкой спине застыли буграми, кое-где уже намело островки снега.

Она не договорила, и он огрызнуться не успел: из-за резкого поворота, из-за снежной завесы, прямо под колесами возникло в метельной мгле синевато-белое, бесформенное, скрюченное.

Ельцов побледнел и чуть не упал со стула, на котором сидел. Станислав подал ему стакан воды, которую налил из стоящего на столе графинчика.

– Станислав Васильевич, у нас новость, – бодро сообщил Роман. – Вчера в мусорном баке нашли салфетку с пятнами крови. И в доме тоже была кровь, которую предположительно определили как кровь убийцы…

Позади женщины виднелось большое, в золоченой раме зеркало, в котором отражалась (как это ни странно) не спина женщины, а ее лицо. Создавалось впечатление, что сзади стоит кто-то еще.

- В базе данных этого человека у нас нет. То есть убийца – это не сиделец и даже никакой ни злостный нарушитель правил дорожного движения. И не скрывающийся от уплаты алиментов прохиндей. Это – кто-то другой…

Женщина говорила глухо, на одном дыхании, словно боялась, что если остановится, то опять произойдет что-то нехорошее, страшное для нее. Хотя – что может быть ужасней для матери, даже если она ведьма, чем смерть единственного ребенка?