1992 год. Курс доллара начав со скромной высоты 30 рублей за доллар быстро преодолел высоту 500 рублей к концу года, но скоро выяснилось, что это только начало рекордного взлёта. Институтские заказчики работ, значительная часть которых оказалась после Беловежской Пущи на территории независимых государств, перестали перечислять деньги.

Однажды мужчина с густым голосом сказал, что работы для нее больше нет. Дал что-то вроде выходного пособия. В конверте. Обычно ей совали купюры в руки. Напоследок предложил выпить, она почему-то согласилась. Пошли на кухню, мужчина разговорился, после нескольких рюмок спросил: «Знаешь, что возила?» Вика отрицательно помотала головой. «Деньги ты возила, деньжищи, – заржал он. Миллионы. Не рублей!»

Деньги эти нужны ей были позарез. Зарплату не выдавали уже третий месяц и ничего в ближайшее время не обещали, а денег в доме не то чтобы совсем не было – просто их сумма достигла критически минимального уровня.Потом она вспомнила о талоне, который уже пару недель лежит в её кошельке, – ещё, не приведи Бог, пропадёт, срок годности истечёт. Надо его в самое ближайшее время отоварить.

Заграничные или, как мы говорили, «ненашенские» сладости без всяких картинок манили детей своей недоступностью. На зарплату можно было купить три «Сникерса». «Марс», Баунти», «Пикник» и прочее счастье манило с экрана, но обычных родителей 90-х развести на это удовольствие не удавалось так запросто, как сейчас. Тот, кто мог ими лакомиться среди моих ровесников считался счастливчиком.

В вас, таких людях, не утихает врожденная тоска. Сложно сказать, по чему или кому она болит – но она есть, и ей постоянно надо что-то жертвовать, этой тоске. Ради нее нужно быть справедливым и благородным, нужно быть добрым, помогать всем, растрачивать себя по плохим людям, и в вас почему-то присутствует непереносимость всего, что ранит и разрушает эту тоску.

– Сначала Ева – да, Ева, и не смей на меня злиться, Данко, – говорит, что я ее «козырь». Потом ты, Данко, говоришь, что меня используешь, чтобы решить этот «вечерний вопрос». Я не понимаю! Существует какое-то пророчество? Может, в туалете есть плитка, на которой написано послание в иероглифах: «Тот, кто остался один в ночи, принесет с собой спасение и мир; имя ему – Казимир»?

– Эй, ты с нами? – донесся до меня его приглушенный голос; пальцы на моем лице ощущались наждачной бумагой. – Ты еще не умер? – Наверное, умер. В жизни не встречал никого страшнее тебя. Твой прадедушка не Люцифер случайно? – прохрипел я, морщась, когда Питирим грубо толкнул меня в плечо, отстраняясь: беспокойство, если и читалось в его действиях, теперь сменилось раздражением.

– Не знаю, что тебе ответить, – Данко аккуратно затушил окурок и выкинул его в мусорку. – Я не на твоей стороне, но я и не против тебя. Считай, что у меня своя собственная сторона. Пока что я не могу рассказать тебе подробности. Скажу лишь одно: я несколько бессовестно тобой пользуюсь. Прости, что так получилось. Ты оказался отличным способом решить ряд моих проблем.

Вечером нет никого главнее нас. И ректор, и деканат – все они действуют так, как мы скажем. Ты должен радоваться, что именно я буду твоим смотрителем, а не кто-то другой из Верхушки. По крайней мере, я вежливый и не разбрасываю свои вещи по кабинету. Собственно, от тебя я требую того же – рациональности, аккуратности и внимательности. Будешь вести себя так, и никаких проблем не возникнет.

Нас запугивали. Над нами издевались. Я взглянул на старосту – ее бледное, изможденное лицо лишилось всей живости, взгляд потух, глаза превратились в темные впадины на осунувшемся лице. – Что происходит? – преподаватель вжался в компьютерное кресло. – Почему вы все молчите? Кто там, что они делают? – Разве вам не рассказали, почему за работу в вечернее время платят в два раза больше?

– Хватит говорить, будто это ничего не значит для нас. Хватит делать вид, будто я никто и ты не знаешь меня. Хватит притворяться, будто ты меня ненавидишь, а потом стонать в мои губы, когда я сжимаю твою задницу. Хватит, Джоанна, я устал от этих игр.

Мне вдруг показалось, что я больше не одинок. Словно Джоанна стала кем-то близким для меня. Человеком, с которым я могу поговорить обо всем на свете, которому могу рассказать о своих страхах, тайнах и мыслях.

Любить больно. Это не благодать, это просто еще один инструмент для пыток, самых жесточайших, которые когда-либо существовали. Если после пытки можно остаться в живых и залечить раны, то рана от потерянной любви не залечится, ничего не восстановится. Агония продлится на годы, и так до конца жизни.

Он веселый, остроумный и очень харизматичный. Даже в его высокомерии есть своя прелесть, но этого все равно недостаточно, чтобы потерять голову. Поэтому я еще немного поиграю на его нервах, и если он выдержит, то будет вознагражден правдой.

Она ощущалась как самый сладкий десерт в мире, мягкая, податливая… опасная. Непредсказуемая, как буря, но мне все равно хотелось окунуться в нее с головой.

Блейк не просто богатенький, разбалованный мальчик, он человек со своим прошлым, которое могло быть поистине ужасным. Об этом я раньше не думала, но сейчас сгорала от желания узнать все его тайны.

— Друзья не должны целоваться, как мы. — А любимые не должны предавать друг друга, однако в жизни все не так просто.

Если мы упадем, Мотылек, то только вместе. Если ты сгоришь в моем пламени, я следом обращусь в пепел.

Ты обожгласфь всего один раз. Это охренеть как больно, но ты сильная девочка, справишься. А я… я уже сгорел дотла.

В тот день Рэйден выбежал под дождь в одной футболке и протянул мне стакан двойного латте, который согрел не только мои озябшие руки, но и замерзшую от одиночества душу. С того момента, что бы ни происходило в моей жизни, какие бы трудности ни вставили у меня на пути, Рэйден всегда был рядом и протягивал руку.

Плейбой-бариста, вне всяких сомнений, освоил магию вне Хогвартса. Ну или припрятал где-нибудь кольцо Всевластия. Иначе я отказываюсь понимать, почему не могу выбросить из головы его нахальную улыбку с проклятой ямочкой.

Каждым словом, действием и взглядом он доказывал свою любовь ко мне и не требовал ничего взамен.

В любом случае, знай меру! Если обращаться с игрушками слишком грубо, они могут сломаться.

В этот раз я тебя прощу. Но больше никогда не используй меня.

Если вы увидели желтые глаза, то немедленно бегите. И если вы пересеклись взглядом с ними, они всегда будут следить за вами.

Ты правда думаешь, что я такая дура? Что я сделаю все, о чем ты меня попросишь? В отличие от других людей, у меня тяжелый характер. Если ты решишь меня утопить, я потяну тебя за собой!

Ты — полная противоположность того человека, которого строишь из себя в церкви.

Даже крыса укусит кошку, будучи загнанной в угол... Но мне даже кусать некого... Точнее, я даже не представляю, что за существо мне надо кусать.

У меня есть он — мальчик с глазами цвета счастья. Мой родной. Мой любимый. И он обязательно придет и станет моей анестезией. Моей отдушиной. Моей верой в то, что я еще кому-то небезразлична в этом полном уродливых чудовищ мире.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил он. — Считаю твои родинки, — целовала я очередную, до которой дотронулась. — Зачем? — взъерошил Ярослав мою макушку. — Чтобы помнить тебя… всегда.

— Я не монстр, — шептал он мне на ухо. — Ты хуже?

Я хотела жить, а не существовать под ее гнетом. Хотела любить не таясь. Хотела совершать собственные ошибки и учиться на них. Я хотела быть личностью, а не блеклой зашуганной тенью, которая шарахается от звука имени собственной матери.

Стоило только кончикам пальцев соприкоснуться, как нас било молнией и притягивало. Веки тяжелели. Дыхание перехватывало. Сердце в груди билось так, что, казалось, еще чуть-чуть — и оно просто проломит ребра и выскочит, стремясь стать еще ближе к объекту своего поклонения.

Я тоже хотела быть с ним. Пусть и так, когда нас соединяла только невидимая нить радиоволны, которая пульсировала под нашими пальцами и отдавалась прямиком в самое сердце. Бам! Бам! Бам! Прием, прием, как слышно? На связи любовь…

К нему удивительно шла выше назначенная кличка: это был высокий, высохший человек, с лицом, абсолютно лишенным всякой растительности, чувствительный, сантиментальный и плаксивый, с пискливым бабьим голосом. Он, действительно, похож был на старую деву. При допросе "вице-фрейлен" решительно отрицал свою вину.

- Стой! Я начальник Московской сыскной полиции. Подавай Бриллиант! Петька опешил, разинул рот и, наконец, пролепетал: - Что вам угодно? Какой бриллиант? - А тот самый, что лежит у тебя в правом жилетном кармане! - и с этими словами я запустил пальцы в его жилет и, быстро освободив камень от бумажки, высоко поднял его над головой.

Жалко было пробивать детские черепочки, да что же поделаешь? Своя рубашка ближе к телу. Расходилась рука, и пошел я пощелкивать головами, что орехами, опять же вид крови распалил меня: течет она алыми, теплыми струйками по пальцам моим, и на сердце как-то щекотно и забористо стало.

Закон – это теория; похождения моих героев – это практика.

Мне кажется, что, суммируя героев горьковского «Дна» с героями купринской «Ямы» и возведя эту компанию в куб, можно было бы получить лишь приблизительное представление об обитателях Кулаковских ночлежных квартир.

Казалось, ни корысть, ни месть не руководили им. Какие же стимулы двигали его преступной волей? Половое извращение, садические наклонности? Но зачем же тогда это переодевание трупа в собственный пиджак? Для чего же это старательное искажение лица убитого?

сли будешь только ожидать благоприятных условий для спасения, то никогда не начнешь богоугодной жизни

о человеческому мнению, путь спасения, казалось бы, должен быть путь гладкий, тихий и мирный, а по евангельскому слову путь этот — прискорбный, тесный и узкий.

Без зимы не было бы весны, без весны не было бы лета. Так и в жизни духовной: немножко утешения, а затем немножко поскорбеть, и составляется так помалу путь спасения…

Святитель Иоанн Златоуст говорил, что люди, раздающие богатство беднякам и милующие нищих, совершают великое благо — но все же не столь великое, как те, кто своей праведной жизнью обратит к Богу хотя бы одного человека.

- У меня теперь одна ты, - прибавил он. - Пойдем вместе... Я пришел к тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!

Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение.

Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто.

Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку!

Человек не родится для счастья, человек заслуживает счастья, и всегда страданием.

Судьба — это дом, который человек строит сам. Что-то происходит и помимо его воли, но главный архитектор и застройщик сам человек.