Своих книг дома у Марии не было. И телевизора не было, и музыки, и компьютера тоже. Да ничего у неё не было, если не считать листов чистой бумаги да пары шариковых ручек. Но когда Мария могла хоть ненадолго вырваться в библиотеку, она могла читать книги и с головой погружаться в жизнь других людей.

Внезапно рука Марии дрогнула, сама собой поползла вверх, потом вниз, в сторону, всё быстрей и быстрей… И вот уже на листе бумаге проступили первые, написанные чётким красивым почерком слова. Спустя какое-то время рука Марии перестала двигаться, шариковая ручка вывалилась у неё из пальцев и покатилась по столу, а сама Мария очнулась, вышла из транса, ощущая тепло в кончиках пальцев.

— Ну что, клюнула она на приманку? – спросила Мария, имея в виду миссис Фишер. — Рано пока об этом говорить,- пожала плечами мадам Фортуна. — Я сделала всё, как мы репетировали. Мистер Фокс слишком рано начал стучать по трубам, но я всё равно тут же включила вентилятор…

Мария закрыла глаза и постаралась выбросить из головы все мысли о своей матери, её афере и о мистере Фоксе. О том, что все они втроём только что обманули несчастную вдову Фишер, Мария тоже старалась не думать. Даже на ноющую боль в животе она старалась внимания не обращать, хотя сделать это было сложнее всего. Почему сложнее всего?

— Дух покойного Роберта Фишера, — прошептала мать Марии за стенкой. – Я призываю тебя занять место за этим столом. Призываю от имени твоей любимой жены, которую ты оставил много лет назад.

Посмотри, что ты наделал. Из-за тебя я проворонила начало весны. Она наступила вчера, но я с таким самозабвением кисла по тебе, что не заметила.

У тебя вся жизнь впереди, а ты только и делаешь что с тоской оглядываешься. Давай, дорогая, взрослеть. Не все в этом мире, знаешь ли, преподается на домашнем обучении.

И вскоре перед моими закрытыми глазами возникло что-то вроде золотого свечения. Я открыла глаза. Через облака пробивалось солнце. Оно садилось за верхушки деревьев на западе. Я снова закрыла глаза и окунулась в золотое сияние.

Помнишь, как первый раз показала тебе эту повозку? Сколько в ней тогда было камешков? Семнадцать? И я тогда прямо при тебе положила туда еще один, помнишь? Так вот, я никогда тебе не рассказывала, но потом, после того как мы впервые поцеловались на пешеходной дорожке возле моего дома, я вернулась и бросила туда последние два. Абсолютное счастье. Впервые в жизни я его ощутила.

Моему сердцу наплевать на здравый смысл. Оно никогда не задается вопросом «Почему?», только – «Кто?»

Но радостное чувство не померкло, а запульсировало где-то под ключицей, точно второе сердце. И отрицать его дальше не было никакого смысла. То была еще не любовь. Но первые ее ростки.

В руке у него был маленький черный пистолет, который целился прямо ей в грудь. Ее страшное видение пока не сбылось. Но ждать явно осталось недолго.

Само собой, все парадоксы имеют исключительно теоретическую природу. И выяснить, как перемены в прошлом повлияют на будущее, можно только одним способом — проверив это на практике.

Он-то думал, что не влюбиться — проще простого. Даже составил себе свод правил, которые точно его обезопасят. Никаких свиданий. Никакого флирта. Никаких поцелуев. Задача и впрямь казалась простой, но лишь до тех пор, пока любовь жила для него лишь в видении с безликой белокурой девушкой и растворялась всякий раз, когда превспоминание заканчивалось.

Судьба мира висит на волоске. Очень надеюсь, что еще не поздно.

Когда я думаю о своем будущем, то кажется, что мне никогда не оправдать возложенных на меня ожиданий. И, уверена, многое из задуманного у меня не получится. А ведь это важно. Вдруг окажется, что мое предназначение, причина моего появления на земле – лишь терпеть неудачи? Вдруг я не пройду это испытание?

До переезда сюда я никогда не попадала в любовный треугольник. Ну, как в фильмах, любовных романах или где-то еще, где есть вполне обычная цыпочка, за которой увиваются все парни, и, хотя в ней нет ничего особенного, сразу двое хотят заполучить ее. Поэтому, наверное, не стоит удивляться, что судьба решила так надо мной подшутить.

Я засвечусь, Такера затошнит, а потом… полный облом. Какие-то мрачные перспективы. Словно во мне встроенная система контрацепции. Чуть что и тело тут же светится. А затем в голове вспыхивает мысль, что он может умереть, так и не занявшись любовью. - Это не имеет значения, - шепчет Такер. Он поднимает свою руку и сжимает мою ладонь. О. Боже. Мой. Неужели я сказала это вслух?

Ты – мое предназначение.

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземленнее. Если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные, в лучшем случае, отделаются контузиями и переломами.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни (в учебке ездили на «валентайне») и теперь, черт возьми, должно получиться!

В нашу хату тоже выстрелил, я с бабулей и братишкой выскочил, а он на нас, огромная такая громадина, и – за нами по улице. Мои погибли… под гусеницами. А за мной гнался, пока я в овраг не скатился…

«Пуля дура – лоб молодец!» - скользнуло в мыслях. Степан всегда, даже в самой опасной заварухе ездил по-походному, с открытым люком: все поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса.

К своему боевому счету, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопченный, едва видимый крест, потом – в корму.

После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошел невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада.

Большой брат видит тебя.

Все животные равны, но некоторые равнее.

Весьма вероятно, что фиш-энд-чипс, чулки, консервированный лосось, кино, радио и футбольные прогнозы вместе помогли отвести угрозу революции… Вдруг это умелый маневр правящего класса? Хотя не думаю, что они способны на такую хитрость.

Оставайся верна тем, кого любишь, и окружай себя теми, кого хорошо знаешь.

Любовь – самое странное и нелогичное чувство на свете.

Когда обожжешься, поначалу не чувствуешь боль.

Хедли прекрасно знает, что невысказанное иногда бывает хуже слов, произнесенных вслух. Так вышло у нее с папой – а могло быть и у папы с мамой, случись все иначе. Как все-таки лучше? Никто не знает наверняка.

Ни один человек на свете не бесполезен, если он хоть кому-нибудь помогает жить.

– Батарейка садится. – У тебя или у мобильника?

Кому бы пришло в голову, что четыре минуты могут перевернуть чью-то жизнь?

Москва была построена совсем иначе, чем многие европейские города. Она походила на крепость, части города были отделены друг от друга оборонными сооружениями.

Ночь выдалась беспокойной. Отчетливо слышался волчий вой, доносившийся из мрачного черного леса. Денщики торопливо подыскивали укрытие для лошадей в конюшнях почтовой станции. Стражники разожгли костры для отпугивания зверья и всю ночь, вооруженные ружьями, несли вахту во дворе.

Большевистская революция была ничем иным, как антигуманным экспериментом над измученным и порабощенным народом! Европа, всегда бывшая пупом земли, стояла перед величайшими преобразованиями со времен Карла Великого.

А что означает «Предшествовать сему будет…»? И какое еще эпохальное событие следовало непосредственно за Октябрьской революцией? Текст был чересчур загадочным.

Весь в поту, раздираемый сомнениями, Орехофф потерянно стоял под испепеляющим солнцем, судорожно вцепившись в чемодан.

Сейчас я особенно остро почувствовала, что война, которую мы все так тяжело пережили, не закончилась. Нужно опять страдать и бояться за жизнь самых близких и дорогих людей. Этот страх живет со мной до сих пор. И только тогда, когда все мои родные рядом со мной и я могу взять за руку любого из них, этот страх уходит. Я бываю в такие минуты, наверное, самым счастливым человеком.

Основная толпа штурмовала два-три вагона в середине поезда, которые оказались напротив распахнутых ворот. Они были уже под завязку забиты пассажирами, а туда все лезли и лезли.

Егор иногда предъявлял к моей бабушке территориальные претензии. Предметом их в разное время становился то кудук — ручей, то грушевое дерево. В середине нашего сада на границе с Егором росла большая и очень плодовитая груша. Одна ветка всегда склонялась к нему в сад.

Права была Екатерина Ивановна, говоря, что люди белены объелись. Родственники творили друг с другом такое, что не могло присниться в страшном сне. Предавали, убивали — брата, сестру, отца, мать…