Я избежал смерти в младенчестве, и это стало первым чудом в моей жизни, и одним из многих раз, когда я был на волосок от гибели...

На моей родине семья сокровенна и нерушима, а к старшим ее членам относятся с наибольшим почтением.

Мы все хотели попасть в Рай, на Землю Обетованную. Вначале нас было 46, спаслось — всего шестеро.

Я схожу с ума. Не потому что происходят странные вещи, а потому что я позволил себе поверить, что они необъяснимы. Объяснить можно все. Только нужно хорошо подумать.

В каждом человеке на земле найдутся раздражающие черты. Настолько раздражающие, что завязывать с ним отношения будет сродни пытке.

Человеческая жизнь и все, что за ней следует, — выше нашего понимания. Остается лишь благодарить судьбу за то, что мы не упустили второй шанс быть вместе. И получив этот шанс, мы воспользуемся им так, чтобы не понадобился третий.

Я не верю в призраков, однако произошли события, которые даже мой скептический разум не в состоянии объяснить. Приборы выключаются сами собой. Предметы самопроизвольно перемещаются. Может, другой скептик сумеет растолковать мне, в чем дело. Но неужели этого не достаточно, чтобы признать — необъяснимые вещи существуют?

До этой ночи я не подозревал, что искренность может быть так бесчеловечна — и так сексуальна.

Я не тороплю время. Я наслаждаюсь им. Похоже, цена каждой минуты многократно возрастает, если эту минуту я провожу рядом с ней.

Ты все еще не понимаешь, для чего позвал меня, да? — спросил монстр. — Все еще не понимаешь, зачем я к тебе прихожу. А ведь я не являюсь кому попало, Конор О`Мэлли.

Погромы доставляют удовольствие.

Порой люди больше всего нуждаются в том, чтобы обмануть самих себя.

Вера — это половина выздоровления. Вера в лекарство, вера в будущее, которое ждет впереди. А он был человеком, который жил за счет веры, но пожертвовал ей при первой же трудности, как раз тогда, когда она больше всего была ему нужна.

Истории — это самое дикое, что есть на свете, — прогрохотал монстр. — Они и преследуют, и нападают, и охотятся.

Жизнь пишется не словами, — начал монстр, — а делами. Не важно, какие мысли у тебя в голове. Важно, что ты делаешь.

Чеки от руки, поезда, которые помнят молодость моей прабабушки. Порою кажется, что Франция и Париж сошли с ретро-открытки.

«О, царство сыров, паштетов и свиных ножек, храм желудка и райский уголок обжор!» — так я обращалась мысленно к рядовому провинциальному магазину. Но как еще описать это царство красивой и вкусной еды?

Французы — пленники ударения на последнем слоге. Сколько бы француз не провёл времени за границей, манера говорить выдаст его с потрохами.

Здесь никогда не делают просто, если можно сделать сложно.

И это чудо, что с другой страной и культурой мы смогли прийти к пониманию и согласию. Это напоминает мне брак, мы разные, у нас разные истории, хобби, но мы вместе.

Почему правдой оказались все самые опасные сущности из детских сказок? Почему не единороги, или говорящие цветы, или какое-нибудь другое дружелюбное существо? Почему они-то не могут быть правдой? Пиппа внезапно вспомнила слово из известной книги, которую она недавно прочла, из истории про девочку по имени Алиса.

Влюбиться — это целая трагедия, не так ли? Арджун усмехнулся. — Причем очень эпичная, — сказал он. — Будто твое сердце танцует у обрыва с улыбкой на лице, игнорируя все предостережения. — Но на что-то иное я бы и не согласился.

Страх — чувство, от которого сложно избавиться. Как и любовь.

Красота — единственное, ради чего стоит жить.

Быть может, в каждом мире существуют противоречия, везде что-то одно чрезвычайно кому-то важно, а что-то другое совсем не имеет значения. Арджун не мог не думать, что было бы куда лучше, если бы каждый просто занимался своим делом и позволял остальным людям быть теми, кем они желают быть; молиться тем, кому они желают молиться; и любить тех, кого они желают любить.

Необъятно, как небо, и глубоко, как океан. Вот столь ты любима.

Где жизнь так мало стоит, у правды нет шансов. С некоторых людей такое существование может соскрести внешний лоск цивилизованности, пока единственное, что останется, — это базовый инстинкт выживания.

Возможно, он хочет показать, как выглядит работа адвоката в реальности. Мы не всегда будем знать, что произошло на самом деле. И все, с чем нам придется работать, это ряд интерпретаций, которые нужно рассмотреть, изучить и собрать воедино.

Везде, где есть уязвимые люди, есть те, кто будет их эксплуатировать, и те, кто будет защищать обидчиков, потому что разоблачить их - значит разоблачить свое собственное молчаливое соучастие.

В столь маленьком сообществе, как это, социальная иерархия строга, преданность сильна, а неприязнь усилена. Незнакомцев считают подозрительными, а вас судят по тому, с кем вы дружите. В таком микрокосме обычные правила действуют не всегда.

Одиночество может случиться в любом возрасте и по самым разным причинам.

Похоже, из писем можно узнать далеко не все. Человек может скрывать за словами целый мир.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Желтый цвет. Он будет ненавистен ей всегда.

Она врач. Она дала клятву Гиппократа не причинять вреда людям. Даже если ее пациенты были мертвы, она поклялась заботиться о них в их смерти, чтобы узнать, что с ними случилось, доказать, как и кто сделал это.

Он жаждал увидеть ее движения. Стремительность ее шага, когда она куда-то спешит. То, как она приглаживает волосы за правым ухом, когда испытывает нерешительность. Как упирается пальцами ног в пол, когда злится. Он скучал по каждой мелочи…

Хэл попытался скрыть разочарование, так как предпочел бы, чтобы она уже закончила. Ему нужна помощь в деле Виктории Стайн. Нужно две головы. Да что там – ему пригодилась бы целая дюжина голов!

– Я – человек простых удовольствий, детектив. Я не могу понять, почему кофе здесь лучше, чем кофе двумя этажами ниже. – Там внизу – покойники, – откровенно призналась Харпер. – Мы же не добавляем их в кофе. – Берл поднял кружку и сделал большой глоток. – По крайней мере, намеренно.

Она нащупала на шее цепочку и под футболкой – кулон. В честь первой годовщины их свадьбы отец заказал его для ее матери. Комната накренилась, и Шварцман закрыла глаза. Кулон, идентичный кулону на мертвой женщине.

Она подходит и заглядывает внутрь. Там, таращась на нее, лежат на черном полотенце три человеческих черепа, лишенные кожи и плоти; вид у них какой-то нереальный, словно у учебных пособий, украденных из кабинета биологии. Вдобавок, черепа ярко раскрашены – зеленые с черными точечками.

Это открытие заставляет Гриффина отступить на шаг. Лицо у него серое. Он явно потрясен, почти что в шоке. – Все это характерный почерк различных серийных убийц, – произносит Гриффин, высказав вслух то, что у нее на уме. Джесс медленно кивает. – Причем знаменитых. Этот больной ублюдок просто их копирует, – шепчет она.

Нахмурившись, Джесс не сводит глаз с доски. Что-то в природе недавних убийств не дает ей покоя. То, что она уже вроде видела раньше. Пятеро убитых, одна из жертв – на последних сроках беременности… И слово «СВИНЬЯ», написанное кровью на стене рядом с ними. У нее пресекается дыхание.

Кара припоминает внутренность машины. Два тела – измятых, изломанных. Два окровавленных обрубка шеи – белые кости, бурая плоть, обрывки сухожилий. И две головы, уткнувшиеся друг в друга. Небрежно сброшенные в багажник, словно какой-то мусор, – мокрые волосы слиплись от крови, остекленевшие глаза широко раскрыты… – Да, – произносит она наконец. – Их обезглавили.

Она встряхивает головой, пытаясь выбросить увиденное из головы. Кто же способен такое сотворить? Только тот, для кого не существует никаких границ, кому неведомы никакие колебания. Тот – а она уже почти уверена, что это именно «тот», а не «та», – кто полностью лишен способности к состраданию.

Как только ночь вступает в свои права, чья-то рука приподнимает крышку щели для писем на входной двери. В прихожую льется некая жидкость, растекается по плиткам пола, пропитывает коврик у порога. А потом за ней следует кое-что еще – зажженная спичка. Падает на пол, и в ту же секунду с фыркающим хлопком над полом взлетают языки пламени.

Тани протянул руку и пальцем смахнул слезы с ее щеки. – Она убила себя, Пискля. Ее «инициировали», если тебе нравится это так называть. Точно так же, как собираются инициировать тебя. Но процедура прошла неудачно, лучше ей не становилось, и она не выдержала. Размотала один из тюрбанов своей матери и повесилась.