Ровно в три часа затемно бойцы отряда «Набат» вошли в воду в водолазных костюмах, имея при себе оружие, радиостанции, прибор раскодирования замков в индивидуальных водонепроницаемых ранцах.

Судите сами, если до начала 19 века население планеты не превышало 1 миллиарда человека, то в начале 20 оно составило уже более 1,5 миллиардов, а на начало нынешнего 21 века уже свыше 6 миллиардов.

Бой шел примерно двое суток назад, даже не бой – побоище. Противник обошел позиции обороняющегося батальона, ударил с тыла.

Немец был в настоящем ужасе – он не мог поверить, что это не сон. Он беззвучно хлюпал ртом, лицо побагровело, выступили вены на висках. Влад отдувался, но делал свою работу. Глаза врага потихоньку закатывались, движения слабели

Брякнул металл – видимо, фляжка. Но – не у немцев! Шубин чуть не выругался. Кому там не лежится?! Ногу свело, а подождать полминуты – никак?!

«Действовать только ножами, никакой стрельбы, - заблаговременно предупредил Шубин, - скрытно подбираемся, пока наши шуты гороховые немчуру ублажают. Нападаем одновременно – их пятеро и нас пятеро…»

Унтер-офицер отметил движение краем глаза, но реакция запоздала. Метнулось что-то страшное, оскаленное, в бесформенной мешковине цвета лесной зелени! Острый нож вонзился в бок, продрал до кишок. Дыхание перехватило, свет померк. Обмякшее тело повалилось в траву.

Перебежчики заискивающе улыбались, по-щенячьи смотрели в глаза. Они стеснительно мялись, совали немцам листовки – те, и впрямь, считались пропуском в плен.

Тут меня прошибло какое-то странное чувство, я себе показался пластилиновым колобком, который ребенок катает в ладонях: давило так, что дыхание сперло, крутило, мяло... и что-то ноги все не касались земли... Очень быстро все это кончилось, и я упал на твердую землю – так, что не удержался на ногах, повалился ничком. Прикрыл голову, вжался лицом в землю – мало ли что – бежали секунды, а я не слышал

немцев. Тьфу ты, я опять не о том... В общем, глянув на приборы, я стал поворачивать в сторону бомбардировщиков, которых мы прикрывали, – они вовсю уже работали по переднему краю немцев, и нужно было держаться поближе. Тут он и прошел слева направо, наперерез моему курсу – красивый белый самолет. Насквозь необычный... В жизни такого не видел.

Стоило мне там встать, стена вспучилась, словно пластилиновая (или как в мультфильме, сказал бы я теперь)! В какие-то секунды из пузыря образовалась рожа, шириной метра два с половиной, во весь коридор, высотой от пола до потолка – не сказать, чтобы особенно страшная, этакое карикатурное подобие сытой человеческой физиономии, серое, цвета камня. И она была живая!

И повел себя предельно странно: я не сразу понял, что за позу он принял, но очень быстро сообразил... Полное впечатление, что он стоит в обнимку с девушкой и самозабвенно с ней целуется – вот только вместо девушки пустое пространство, или она невидимая, как в том английском фантастическом романе.

Я сама теперь буду вести свой инстаграм. Странные, однако, там собираются люди, сами на своих страницах врут, а от других требуют правды. Но если вы не хотите поругаться с человеком, никогда не мешайте ему врать!

Не все родители любят своих детей. Есть такие, которые требуют полного подчинения себе. У моего приятеля мать вроде сына обожала, но он не имел права выбирать себе одежду, носил то, что она велела, существовал в системе жестких запретов. В четырнадцать лет он взбунтовался. Теперь они враги навсегда.

– Грубая лесть, как ржавый топор, – хмыкнул Илья, – выглядит не особенно красиво, но, несмотря на мерзкий рыжий налет, работает, дерево срубит.

Если в темном месте тебя встретит наглый мужик с желанием отнять твой компьютер, то каменный топор станет твоим лучшим другом,

«Если вы решили в очередной раз наступить на грабли, но предусмотрительно нахлобучили на голову шлем мотоциклиста, значит, у вас богатый опыт общения с граблями.»

– Лучше держаться там, где помельче. А то утонем. – Жизнь полна риска. А мы с тобой смелые!

Ева вспомнила занятия по дзюдо с мастером Ву и решила попробовать сейчас парочку техник – подышать через пальцы ног, представить себя рыбой (что бы это ни значило).

Меня никто никогда не любил. Возможно, в чем-то я и сама была виновата. Так или иначе, но обо мне никогда искренне не заботились. Для окружающих я была всего лишь одной из многих, до тех пор пока не получила полицейский жетон.

Подозреваемые точно как-то связаны с одной из жертв. У всех есть знакомые. И у плохих парней в том числе.

И снова у нее промелькнула мысль, что тремя жертвами дело не ограничится.

Лейтенант полиции Ева Даллас только что вернулась в свой отдел по расследованию убийств с очередного нудного судебного заседания. Она очень хотела выпить кофе. Не тут-то было.

Софи нужно было взвесить все за и против, обдумать, что на самом деле повлечет за собой переезд. Она ухватилась за это предложение от отчаяния, как за спасательный круг посреди бушующего океана страха, ярости и полной безнадеги.

Она не хотела снова испытать эту боль, но когда-нибудь она будет к ней готова.

Забавно, как легко любовь превращается в ненависть.

Она была так занята мыслями о будущем, что забыла о настоящем.

Любовь - это так просто. Любовь – это сделать кого-то счастливым.

У тебя такой вид, будто вся душа изранена.

Мои дети считают себя вполне параноидальными. Но они никогда не будут параноиками в достаточной степени – настолько, чтобы предотвратить все, что может случиться с ними. Самоуверенность может быть гибельной.

Откидываю дверцу ящика – и вижу размытое движение еще до того, как слышу шипящий перестук. Инстинкт заставляет меня отскочить назад за миг до того, как змея атакует. Я делаю несколько быстрых, неловких шагов прочь; змеи могут ударять почти на всю длину своего тела. Она промахивается на несколько дюймов, втягивается обратно и начинает сердито завязываться узлом внутри. Змея. В моем почтовом ящике.

– Гвен? Открываю рот, но не могу издать ни звука. Отворачиваюсь от этих воспоминаний, засовываю их поглубже, захлопываю металлическую дверь и запираю на карикатурно огромный висячий замок. Но я все еще вижу улыбку Мэлвина – одну улыбку, как у Чеширского Кота – и смотрящий на меня мертвый стеклянный глаз камеры.

Лучше сражаться с воображаемыми демонами, чем встретиться с настоящими.

Я не обязана защищать свое право на существование. Мое прошлое ужасно. Моя душа и тело покрыты шрамами. Поверить не могу, что позволила втянуть себя в это шоу. Я подвела своих детей. Дрожа, пытаюсь справиться со слезами. Я думала, что положу конец нашим проблемам, а вместо этого просто устроила из них развлечение для публики...

– Очень плохо, что вы не смогли найти позитивный способ выразить свое горе, миссис Тайдуэлл, – говорю я без всякого потаенного смысла. – Я скорблю о том, что случилось с вашей дочерью, и желаю вам удовлетвориться уже свершившимся правосудием. Ее убийца мертв. – Один из них, – рявкает Миранда. – И еще одна осталась.

Необходимо хранить спокойствие. Нужно быть умнее тех, за кем следишь. А еще следить за выражением своего лица. За тоном голоса. В этом я тоже очень хорош. Выражение лица. Тон голоса. Так что вам не догадаться, за кем я слежу. И почему.

Хуже всего, понимает Сара, все еще глядя на холодный чай, что она даже не помнит, чтобы ей всерьез хотелось умереть. Не помнит вообще, о чем думала, принимая таблетки. Просто перепугалась – что может всплыть на новом телеобращении. И всем станет известно, что случилось в поезде. Что на самом деле произошло в клубе…

Мне нравится, что ее грызут сомнения. Вот почему мне нравится следить за людьми. Вот почему я должен это делать. Даже не помню, как все началось. Только знаю, что это важно. Нужно следить, потому что это крайне важно – понять разницу в поведении человека, знающего, что за ним следят, и не знающего о том.

Генри чувствует, как задрожали его губы. Он смотрит на мерцающие огоньки – и снова видит Анну, бегущую впереди, в пальто поверх розового школьного платьица, с букетиком в руке. Скоро придет Кэти, офицер по связям с семьей. И Генри понимает: всё, достаточно. Ему придется поговорить с полицией. Открыть всем правду.

– Мы просмотрели записи с камер наблюдения, Сара. Из клуба. – Голос детектива звучит жестче. – К сожалению, не все камеры работали. Но там есть кое-что, чего мы не понимаем, Сара. И нам позвонила свидетельница. – Свидетельница? – Женщина с поезда. Сару охватывает дрожь. Разоблачение. Мороз по коже. Кровь отливает от ее лица.

Во втором вагоне я стукаюсь о сиденья – бьюсь, бьюсь, бьюсь бедрами и нащупываю телефон в кармане жакета, проходя через автоматические двери в тамбур. И тут слышу их. Никакого стыда. Даже не пытаются вести себя тихо. Занимаются этим громко и гордо, в туалете поезда. Как животные в брачный период.

Ахилл плакал, когда меня уводили. Я не плакала. Даже теперь, спустя годы, когда все это уже не имеет значения, я по-прежнему горжусь собой.

Они собирались еще немного выпить – Патрокл уже взял кувшин в руки, – но затем Ахилл кивнул в сторону двери, у которой я стояла, и глаза его сверкнули. Патрокл рассмеялся. – О, да, она там. Я отступила назад и села на узкую кровать, стиснув кулаки. Попыталась сглотнуть, но во рту все пересохло. Еще через несколько секунд дверь распахнулась, и гигантская тень Ахилла заслонила свет.

Чья-то рука, с пальцами, шершавыми от песка, взяла меня за подбородок и повернула в одну сторону, потом в другую. Я попыталась открыть глаза, но солнце жгло так сильно, и когда я наконец заставился себя разжать веки, он уже отошел. Встал посреди арены, поднял руки над головой, дождался, пока смолкнут крики, и произнес: – Молодцы. Сойдет. И все мужчины рассмеялись.

Существует легенда, будто он преследовал Аполлона по долине Троады. Загнанный в угол, тот в конце концов сказал: «Ты не можешь убить меня, я бессмертен». «Да, – ответил Ахилл. – Но мы оба знаем, что, если б не твое бессмертие, ты был бы мертв». Последнее слово всегда оставалось за ним, даже перед лицом бога.

Ахилл великий, Ахилл сиятельный, Ахилл богоравный… Нет числа хвалебным эпитетам. Мы к подобным словам никогда не обращались. Мы просто звали его «жнецом».

– Боже, Эмили, я же тихая, кроткая женщина, во что я впуталась? Нет, детективные загадки – это не для меня. - Чепуха, - бросила Эмили, с наслаждением вдыхая полные легкие свежего йоркширского воздуха. – Мы живем, Шарлотта. Разве ты не чувствуешь, как ярко мы живем? Именно сейчас, именно благодаря опасности наша жизнь стала такой же ослепительной и прекрасной, как то пламя, которое бушует вдали.

Жестокость переполняла могилы тесного кладбища, бежала с дождевой водой и нечистотами по сточным канавам Мэйн-стрит. Пусть Шарлотта пишет о любви и отваге, а Эмили – о мятежных характерах, готовых разорвать мир на куски своими необузданными страстями; она, Энн Бронте, напишет о суровой реальности жизни, такой, какой она видит ее, куда бы ни бросила взгляд, и пусть мир думает о ней, что хочет.

- Здесь надпись, - ответила Энн. – Слова, нацарапаны на стекле, возможно, вот этим кольцом. - И что там написано? – голос Мэтти дрогнул. - Здесь написано… - Энн почувствовала, как у нее перехватило горло. – Здесь написано «Господи, помоги мне».

- О, боже, нет! Уходите, скорее уходите! – Мэтти задрожала, глядя через плечо Шарлотты. – Уходите прямо сейчас, мои дорогие, - хозяин вернулся. - Уходить? Ну, уж нет, - сказала Шарлотта, всматриваясь во всадника, который приближался к ним в сопровождении своры собак. – Нельзя упускать случай взглянуть поближе на этого исключительного человека.