Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Кто этот Клод, этот крот, тихой сапой протиснувшийся между моей семьей и моими надеждами? Я услышал однажды и взял на заметку: тупой мужлан. Мои виды на будущее неясны. Его существование отнимает у меня законное право

Так оно и продолжается, схватки за схватками, крики, стоны, мольбы, чтобы мука прекратилась. Безжалостный процесс, неумолимое вытеснение. Канатик разматывается позади меня по мере моего медленного продвижения. Вперед и наружу. Жестокие силы природы хотят меня расплющить.

В своем заточении я стал знатоком коллективных снов. Кто знает, в чем истина? Я и для себя-то не очень могу подыскать подтверждения. На каждый тезис найдется в ответ другой, иногда прямо противоположный. Как и прочие люди, я приму тот, какой захочу, какой меня устраивает.

...думаю о нашей тюремной камере — надеюсь, не слишком маленькая, — и за ее тяжелой дверью истертые ступени вверх: первая — горе, потом — справедливость, потом — смысл. Дальше — хаос.

Вот и настал критический момент. Надо принимать решения, срочные, необратимые, изобличительные. Ненависть к дяде может перевесить мою любовь к матери. Может, наказать его — благороднее, чем спасти мать. Но может удаться и то, и другое.

Дорогой отец, прежде чем ты умрешь, хочу сказать тебе несколько слов.... прочти мне еще раз это стихотворение, а я прочту его тебе. Пусть оно будет последним, что ты услышишь. Тогда ты поймешь меня. Или поступи добрее, живи, а не умирай, прими твоего сына, возьми его на руки, объяви своим собственным.

Юнь Циньлань приблизился вплотную к сыну и требовательно выставил руку в сторону. Чжи Хань, который нес ведро с водой, вручил его верховному цензору. Тот, не раздумывая ни минуты, облил сына с головы до ног ледяной водой. — И это поведение главы ведомства наказаний?! Ты не только повёл себя импульсивно, так ещё накинулся на бедного юношу! Перепишешь тысячу раз законы Великой Ся.

Юнь Шэнли гонял всех, заставляя работать едва ли не вдвое больше обычного, и Чжи Хань и Сунь Юань не решались даже приблизиться к нему, опасаясь попасть под горячую руку или пострадать от зловредной иньской энергии, исходившей от этого демона в человеческом обличии. Чжи Хань, конечно, из лучших побуждений зажёг благовония и обошел с ними главу ведомства, стремясь изгнать из него злого духа...

Подбросить тело прямо к воротам ведомства — это не просто дерзость. Это вызов, это посягательство на его статус главы ведомства наказаний, который не смог уберечь невинного человека от жестокой расправы. Те, кто это сделал, хотели показать, что не боятся его, что их сила выше закона, что его хваленое ведомство не способно защитить народ, не способно поймать и наказать виновных.

Когда стражи ведомства нацепили тяжелые кандалы на руки Яо Линя, Юнь Шэнли резко притянул его за наручи ближе и, чтобы никто больше не услышал, тихо сказал: — Это за то, что ты не захотел поговорить мирно. Яо Линь должен был рассердиться или испугаться. Но, неожиданно для Юнь Шэнли, тот вдруг рассмеялся. Улыбка сползла с лица главы ведомства, уступая место лёгкому замешательству.

Подчиненные ошарашенно уставились на главу. — И вы хотите идти без нас? — воскликнул Чжи Хань, чувствуя себя обиженным и несправедливо обделенным. — Скорее всего, и пытки будут? — Пытки?! — услышав вопрос Чжи Ханя, Сунь Юань тут же забыл о всех неприятных событиях дня. — Смотри, как переполошился! И месяца в ведомстве еще не проработал, а уже кровожадный, будто главный палач!

Их взгляды встретились. Хозяин постоялого двора слегка приподнял бровь, будто он ожидал нечто подобное. Ожидал убийства.

А теперь давайте поднимем бокалы за сегодняшних победителей. И обязательно – за проигравших! Все мы выигрывали. И все проигрывали. Выпьем за тех, кто ругает себя в эту минуту, и за тех, кто наслаждается успехом! Я пью за вас и ваше самое обидное поражение. Оно обязательно укажет верный путь!

«Сначала скотина, потом – ты», – твердит мать. Повторяет каждое утро, расталкивая девочку в половине пятого утра. Летом вставать трудно, зимой – невыносимо. Девочка просит есть – немного хлеба, чтобы унять резь в желудке. Каждое утро мать повторяет одно и то же: сначала скот, потом ты. Скот – это полтысячи овец, бестолково шатающихся по голой земле, которую мать тоже отказывается питать.

– Думаете, я все подстроила? Извините, Кэтрин, но это клиника… Ты покачала головой, сдерживая смех, словно я несу полнейший бред. Потом добавила: – Ой… Клиника – фигура речи. Не хотела напоминать вам про болезнь… – Я и не вспомнила. Я задала вопрос. – Я ответила. – Правда? – Допустим, мое появление – не судьба и не совпадение, – но что тогда? – Понятия не имею! Вам лучше знать, Лили!

Дорогой издатель, я располагаю важной информацией о главном редакторе. Известно ли вам, что Кэтрин Росс рассматривает подчиненных как собственный гарем? Не пропускает никого. Смуглые, темнокожие, белые. Ей все равно, лишь бы молодые. Бедные стажеры на все согласны ради продвижения по службе. Не хочет ли уважаемое начальство задуматься, как оградить молодежь от сексуальных домогательств?

«Ценю ваш шоколадный оттенок». Шоколадный оттенок! Серьезно? Совсем с ума сошла женщина! Говорит про шутки, «понятные двоим». Ненавижу высказывания из серии «я, конечно, не расист, но…» или оправдания в духе «что такого, я всего лишь пошутил». Люди ее поколения часто грешат подобным. И все равно ее глаза – небесной голубизны – очаровывают, не могу оторваться. Она это чувствует. Ей приятно.

Я очень хотела тебя увидеть, несмотря на дурные предчувствия. Странное состояние, до сих пор не могу найти ему имя. Уязвимость, наверное… детская жажда тепла. Жизнь меня разочаровала, друзья бросили. Много лет я ни с кем, кроме Иэна, не говорила по душам. Я изголодалась по общению и захотела дружить с тобой. Так сильно, что готова была закрыть глаза на предчувствия – жалкая картина, правда, Лили?

Почему-то всегда казалось, что я исключение, что меня это никогда не коснется, но теперь в море пропала Айрис Кармайкл. Да, я почему-то до сих пор здесь, но это лишь вопрос времени. Заваливаясь в крепкие руки доктора Ромена, вдруг испытываю чувство, будто могу видеть будущее. Море еще предъявит права на своих мертвецов.

Я в Южном полушарии, и я совсем одна. Мое сердце громко выражает протест, словно живое существо, беспорядочно молотится, загнанно мечется в правой половине груди. Без Саммер оно сбилось с ритма. Похоже, оно уже знает правду. Я уже больше не близняшка. Саммер погибла.

Таращусь на живот беременной Саммер. Все кончено. Мечта умерла. Мои глаза полны слез, и я старательно изображаю, будто плачу от радости. Может, Саммер на это купится. Когда ты добрый человек, то думаешь, что и все кругом тоже добрые.

Напряженно всматриваюсь в стык поставленных углом зеркал. Девушка в зазеркалье напряжено смотрит на меня в ответ. На ней желтые трусики и лифчик Саммер, но это не Саммер. Левая щека у нее чуть полнее, левая скула чуть выше. Девушка в зеркале – это я.

Такие большие секреты неизбежно выходят наружу. Так или иначе, но к концу похорон Саммер уже все знала. В машине по дороге домой она прошептала мне на ухо: – Я не позволю папе управлять своей жизнью. Плевать мне на его деньги! Я не выйду замуж, пока по-настоящему не влюблюсь. А я подумала: «Флаг тебе в руки, сестренка. Главное, не спеши». Лично для меня гонка уже началась.

Теперь я знала точно, что Ридж Кармайкл не оставил состояния своему единственному сыну. И на семь частей тоже делить не стал. Подобно какому-нибудь средневековому феодалу, он хотел, чтобы оно оставалось единым и неделимым максимально большее число поколений. Отец завещал свою империю первому из своих семерых детей, который вступит в законный брак и произведет на свет наследника.

Дело в том, что люди верят в то, во что сами хотят верить.

Вокруг меня распространилась неестественная тьма. Я не знала, что со мной случилось. Я не могла двигаться, ни за что не могла удержаться. Меня ударило током, и я снова чувствовала свои руки и ноги. Я билась в конвульсиях, хватая ртом воздух. Однако мои легкие оставались пустыми. Я попробовала снова. В моем горле горела соль. Это должен быть сон. Я попыталась проснуться, но это мне не удалось.

Тот, кто считает, что время лечит все раны, понятия не имеет о том, каково это – терять кого-то навсегда.

Воспоминания, которые я старалась держать под замком, нахлынули на меня водоворотом.

То, что вы называете любовью, когда-нибудь вас погубит.

Мужчина пытается защититься, отползти в сторону, но у него застряли ноги. – Шеф, это я! – кричит он. – Это я, шеф, это я, это я! Шеф, это я, Бекс! Я! Остановитесь! Положите ключ! Пожалуйста! – Словно только это и может сказать. – Кто такой Бекс, твою мать? – говорю я. – Зачем ты преследовал меня? Мужчина протягивает руку к карману пуховика, и я снова заношу над головой балонный ключ.

Не обращая внимания на ударивший мне в лицо снег, пытаюсь понять, что вижу. Конец улицы исчез. Цепочка домов закончилась в пятидесяти метрах позади нас. Там, где должна была быть входная дверь нашего дома, – большая стройка, окруженная зеленым дощатым забором с воротами из стальной сетки.

Какой-то человек только что хотел меня убить. Но, что гораздо хуже, он знал, кто я такой. От этой мысли меня бьет холодная дрожь, но зато она помогает мне предельно сосредоточиться. Парень с ножом не был каким-то случайно оказавшимся в больнице пациентом, сбежавшим из психиатрической клиники. Это означает, что на меня охотились.

– Скорее всего, это пустяки, – говорит она. – Просто на всякий случай. «На тот случай», чтобы были основания для увольнения с государственной службы. «На тот случай», если она что-нибудь пропустила. «На тот случай», если у меня был инсульт. «На тот случай», если у меня опухоль головного мозга. «На тот случай», если меня разобьет паралич или я умру.

Все дело в ее глазах. Она пристально смотрит на меня с кровати, куда ее отбросило, зажатая в угол у окна. Не может быть и речи о том, чтобы она была жива. – Выглядит мертвой, – снова говорит Райан, стоящий у меня за спиной. Голос у него натянутый, словно он старается не смотреть.

Я не отвечаю. Не могу. На самом деле мне хочется спросить: какой сейчас год? Сегодня воскресенье августа 2008 года или суббота февраля 2010-го? Неужели я потерял восемнадцать месяцев жизни? Я словно держусь за тонкую ниточку. Если ее выдернуть, весь мой мир развалится. Но я даже не представляю себе, куда меня это заведет.

Ей нужно нечто большее, чем обещания, нечто большее, чем слова. Хотя долг и обязывал его защищать и оберегать ее, он боялся, что она потребует от него такой клятвы. Но какой-то частью души он знал, что это случится, а раз он верен трону, у него нет выбора. Единственной его заботой остается забота о будущем королевства.

Это всего лишь сказка, а в сказках всегда бывает понемногу и правды и лжи, но никогда не знаешь, где одно и где другое.

Я никогда этого не пойму. Почему людей не устраивает мир?

Я просто благодарна за то, что имела и кем являлась. Слишком много я потеряла, чтобы не ценить то, что осталось.

– Вы обе понятия не имеете, каково это – быть ведьмой без сил. Чисто теоретически я не могла одна даже в сад выйти, потому что без магии становлюсь легкой добычей для любого демона.

– А ты должен сопровождать нас. – Нельзя отступать. Наверняка было что-то, чем я могла его убедить. – Ты нужен мне. Одна я не справлюсь. Его глаза, такие темные, что практически не отличишь радужку от зрачка, после моих слов стали еще чернее. Звезды, которые видела в них только я, исчезли.