Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые, коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал.

Ответом был четвёртый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лёд был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья.

Третий разрыв пришёлся точно в центр их крошечной, заблудившейся вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, что только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью.

ГАИ выставила на проезжей части два автомобиля, но это преступника не остановило. Не сбавляя скорости, он направил машину между ними, и, протаранив, помчался дальше. По удаляющейся машине был открыт огонь. Когда две из четырех шин были пробиты, водитель потерял управление. Машина завиляла по дороге, съехала в кювет, где и впечаталась в стройный ряд кедров.

Погоня длилась всего двадцать минут, когда машина вдруг завибрировала, повалил дым, затем движок заклинило, и она встала. Сидя в салоне Костюкович беспомощно наблюдал за тем, как уходит подозреваемый, но ничего сделать не мог.

Мальчик лежал на полу в проеме между коридором и центральной комнатой. Его ноги, обутые в модные «дутики», или сапоги-луноходы, перегородили коридор от стены до стены, а туловище покоилось на толстом ковре, расстеленном в зале. Лицо мальчика еще хранило выражение искреннего недоумения, но глаза уже подернулись пеленой смерти.

Воеводин понял, что женщина не в себе, скорее всего, находится в состоянии шока. Он помчался ей навстречу, пересек проезжую часть и едва успел перехватить несчастную, пока та не выскочила на дорогу. Увидев участкового в форме, женщина вцепилась в его руку и начала тянуть туда, откуда прибежала.

То, что произошло потом, опровергло все предыдущие умозаключения. Дверь буквально вырвали у нее из рук. Грубый толчок заставил молодую женщину отлететь от двери. Она пролетела по коридору и, ударившись о стену, начала медленно сползать на пол. В квартиру ворвались незнакомцы.

И только когда молоденькая кассирша открыла входную дверь, и народ повалил в теплое помещение сберегательной кассы, а сама Софочка, оказалась первой у окошка кассира, до нее дошло: старуха ее обманула, обвела вокруг пальца, выманив кровные рублики за несуществующее первое место в очереди.

Внезапно я ощутила, что весь этот дом сам по себе – гигантская игрушка. Это дало мне понять, что если Хёгу воспользовался особенностями здания, чтобы поиграть со мной – не знаю, правда, как именно, – то все, что я до этого видела или слышала, не просто моя фантазия. Очевидно, что дизайн и устройство этого дома разработаны с некоторым намерением.

Я потеряла равновесие и рухнула со стула, ударившись сначала головой об оконную раму, а затем ладонями о подвальный пол. От удара впившийся в ладонь осколок стекла выскочил наружу. Я лежала на холодном цементном полу, чувствуя, как сознание покидает меня, а сверху до меня доносился затихающий голос: – Ах, как весело нам бу-у-уде-е-ет. Мои веки сомкнулись.

Мои воспоминания с большой долей вероятности могут быть искажены. Это естественный процесс, результат работы моего подсознания. Но я хочу помнить. Хочу вспомнить. Я бы хотела выгравировать этого монстра на своей памяти и однажды, кто знает, может, даже смогла бы отомстить ему. Я оставляю эту запись, потому что не хочу забывать.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном. На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня.

Отныне я оставляю позади всю грусть и концентрируюсь на том, что я выжила, исцеляюсь и нахожу силы на это. Кажется, будто ты вернул мне голос. Сейчас рассвет, и еще дня не прошло, как я оказалась в этом странном доме, но уже чувствую, как ты вернул мне голос, Лиам.

Чтобы отогнать это чувство Саша рассмеялась – громко, даже развязно. Но этот смех оборвался, когда их взгляды вновь встретились – кажется, следователь был настроен серьезно. Неужели он не соврал, когда сказал, что она ему понравилась? Тогда пускай он видит, какая она. Пускай смотрит во все глаза.

Оказалось, что все было банально – уголовники раскинули банчишку, что-то не поделили, дошло до поножовщины. «Сугроб» положил двоих, прежде чем положили его. Точнее, не положили – истекая кровью, без шансов на выживание, он прошел пять кварталов.

Никаких совпадений здесь не было. С обоими мусорщиками начали происходить неприятные приключения ровно в тот момент, когда из их грузовика Прохоров (или его люди) вытащили обескровленный труп. И тот, кто эти приключения устраивал, готов был идти дальше по дороге смерти.

В маленькой квартирке пахло кровью. Ничего удивительного – прямо в центре единственной комнаты лежало тело женщины, в виске которой зияла окровавленная дыра, оставленная каким-то массивным предметом с острой кромкой. Один сильный удар, и все…

Белкин заставил себя посмотреть в глаза «дворнику». Прохоров не угрожал и не пытался красоваться. У Дмитрия сложилось впечатление, что «авторитету» что-то от него нужно. И нужно сильно. Настолько сильно, что он действительно бы вышел на него, если бы судьба подкинула этого мертвеца в мешке какому-то другому следователю.

Белкин уже некоторое время смотрел на вспоротый холщовый мешок, из которого выглядывали отдельные детали скрывавшегося там трупа. Обнаженное костистое мужское колено с небольшим количеством волос, окоченелая рука, стоявшая под почти прямым углом расслабленной кистью вверх. Бескровная бледная кожа навевала на Белкина странные ассоциации с мясным цехом.

— Ты считаешь, Ким Минсок сделал это, потому что влюбился в содержание книги? — Любовь в твоём понимании и в его это совершенно разные понятия, — начал объяснять свою точку зрения Гитэ, — для тебя любовь — чувство высокое, что-то такое, что, непременно заставляет человека стать лучшей версией себя, то, что преображает. — Слишком высокопарно, даже для тебя, — возразила я. — Но для Ким Минсока.

— Как ты считаешь, Лина, почему одни люди убивают других? — Потому что те их раздражают? — Тогда население Земли заметно бы сократилось, — пропуская мою колкость, парировал Гитэ, — нет, я спрашиваю тебя о мотивах, скрытых от всех прочих. То, что и сам человек не способен в себе разглядеть, пока не наступит время. Ты, кажется, об этом книгу написала. О том, что нет хищника страшнее, чем человек.

Никому не было дело до того, кто шёл рядом или позади, все смотрели либо вперёд, либо в смартфон, не замечая ничего вокруг. В каком-то смысле это успокаивало мои страхи и паранойю, но, с другой стороны, я прекрасно понимала, почему у полиции всё так плохо со свидетелями. В обществе, которое двигается, как бурлящий бешеный поток, очень легко затеряться тому, кто охотится на людей.

— Мы с вами похожи, — ответил заключённый, направляя на меня острый взгляд. — Это не так, — рассерженно отозвалась я, — вы убийца, Ким Минсок. — Разве вы не убивали этих людей? — поинтересовался он, улыбнувшись. Я почувствовала, как меня захлестнула волна гнева. Можно было вынести упрёки от любого человека, но только не от того, кто сделал меня объектом всеобщей ненависти. — Нет, я лишь написала.

— Такие, как ты и я, — продолжал он, — должны заниматься тем, что в дальнейшем принесёт огромную пользу всему обществу. Раньше ты помогала ловить преступников, и если бы продолжила, то сейчас они боялись бы одного твоего имени. — Да, сейчас моё имя только восхищает серийных убийц, — горько произнесла я и посмотрела на Ким Гитэ ещё раз. Вот уж действительно, люди не меняются.

— «Коллекция смертей», которая начала выходить три месяца назад. Это же ваш текст! — С че… чего вы так решили? — сбивчиво произнесла я. — Говорю, госпожа Ким, я ваш огромный фанат! Узнаю ваш текст из тысячи! Только вы описываете чью-то смерть так, словно каждый раз умираете сами. Я во все глаза уставилась на судмедэксперта, и по спине пробежал холодок.

Лев вышел из дома Гузенко к фонтану, чтобы подышать воздухом. Театральность преступления заставляла его думать, что он стал пленником декораций к хоррору, срежиссированному убийцей.

Трупы казались ему интереснее живых людей и, похоже, платили за такую привязанность откровенностью. Если истерзанное тело могло что-то сообщить о последних часах своей иногда отнюдь не мучительной жизни, оно открывало свои тайны Санину как другу, врачу или священнику на последней исповеди.

– Вскоре здесь будет работать команда экспертов, – уверенно продолжал Гуров. – Нужно будет дать показания. А пока – я уверен, вы согласитесь со мной, – мы должны думать о сохранности улик. – Он посмотрел на рыдающих на плече друг у друга огнеметчиц. – И рассудка.

В пустоте широкого черного экрана, как жук в пролитой смоле, с высунутым языком застыл, раскинув руки, продюсер. Кто-то примотал его запястья к экрану скотчем. У его ног в дорогих ботинках лежала коробка из-под кинопленки.

Лев серьезно кивнул. Многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

А председатель с Рогатой заперли дверь снаружи и подожгли избу. Все девушки сгорели. Это произошло как раз в солнцестояние. Вы думаете, почему мы празднуем этот День Земли? Ни одна деревня в округе, ни один колхоз его больше не отмечает! Это от той Рогатой пошло, языческий праздник, поклонение демонам.

Таня. Отрешенная улыбка, взгляд с поволокой — точно у какого-то неземного, нездешнего существа. Танька-русалка, хрупкая изломанная линия, нежная, как бабочка-однодневка, которую так хотелось посадить в банку, гладить осторожно крылышки и держать при себе... Упорхнула, улетела. Но в этот раз — так далеко, что уже не достать... Больше не полюбоваться, не услышать её тихий манящий смех... Таня...

— Таньку Япрынцеву убили, прикинь! — Что?! Как? — Зарезали. Говорят, просто в фарш... Как теленка освежевали... — Заткнись! — не выдержала Саша. — Мы о человеке все-таки говорим! Все мысли моментально выдуло из головы, точно порывом холодного ветра. Лёня почувствовал, как леденеют руки, а к горлу подкатывает предательский ком.

И тут она замерла, почувствовав, что холодеет, охваченная первобытным ужасом. Фигуры в черном. Сидят за передними партами, лицом к доске, как будто так и надо. Силуэтов шесть, не меньше. Да быть не может, это обман зрения, игра теней! — Кто здесь, — прохрипела она в страхе. И фигуры начали поворачиваться — медленно, одновременно.

Высокая женщина, укутанная в черное покрывало, точно монахиня, неподвижно стояла напротив школы. До Нельки донесся призрачный, как ветер, горестный вздох. А потом женщина всхлипнула. Плачущая Эльза! Ужас, порожденный страшилками о местном чудовище, едва не свалил Нельку с ног. Плачущая Эльза! Она несет проклятие всем и каждому, кто посмотрит ей в лицо!

Чем ближе был самый долгий день, тем сильнее опутывал ее страх. И сегодня это произойдет. Она чувствует запах гари. Демоны вернутся, чтобы забрать отступные паленым мясом. Сегодня случится страшное – и наступят черные времена. Как тогда, когда она в ужасе бежала все глубже в лесной мрак.

СБшник если и удивился, то виду не подал. Откашлялся и начал заново. Медленно, обстоятельно, тем самым тоном, которым говорят с детьми, с душевнобольными и с начальством.

Говорила она с той особой осторожностью, с какой люди обычно разговаривают с очень умными, очень полезными и потому особенно опасными женщинами. Не дай бог ляпнуть что-то не так, и тебя тут же вежливо, логично и окончательно переиграют на твоей же территории.

Когда у тебя четверо детей, учишься и орать шепотом, и плакать так, чтобы никто не видел и не слышал. Глядя на свою гостью, Марийка как никто понимала, что скоро и сама научится так же. И понимание это объединяло, вовлекало, связывало. Женщина казалась Марийке почти сестрой. Пока еще двоюродной.

В общем, несмотря на то, что дом у Марийки был чашей полной… даже слегка переполненной, чувство удовлетворения и безмятежности к ней никак не приходило. Откуда тут взяться безмятежности, когда утром себе чаю сделаешь, а вечером его выпьешь!

Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Хочешь рассмешить многодетную подругу – расскажи ей, как ты будешь правильно воспитывать детей!

Кулебяка представляла из себя прямоугольный пирог, в каждом углу которого пряталась своя начинка. Светлана потянулась к той, что была с капустой и яйцом. Оленька предпочла рыбную с рисом и жареным луком. Затем она отведала кусок той части, что была со свининой и грибами, а Светлана ограничилась гречневой кашей, которая тоже выступала в качестве начинки.

Ты еще молодая женщина, а молодые женщины не должны жить в одиночестве, это дает почву для пересудов, а пересуды опасны как для их доброго имени, так и для будущего. И к тому же отсутствие рядом постоянного мужчины вредно сказывается на здоровье женщины, ведь ей совершенно не на ком вымещать свое недовольство.

Когда Роза Львовна, будучи в хорошем расположении духа, пела свои любимые песни, то тряслись не только стены, содрогался сам дом и потолок. Будь у нее в доме хрустальная люстра, наверное, и та бы не выдержала, разлетелась на тысячи осколков. Но люстры не было, вероятно, она еще раньше пала жертвой акустических упражнений своей хозяйки.

Продавец в ответ пускался в туманные рассуждения о росте котировок акций различных агрохолдингов на бирже, конкуренции среди фермеров и перспективности с точки зрения рыночной экономики для той или иной породы молочного скота. Рассуждения внушали покупателям такое почтение к знаниям фермера, что они обычно от него отступали.

Оленька говорила и сама поражалась собственному лицемерию. Зачем она врет? Что она пристроит? Куда? Места на участке совершенно не оставалось. Был засажен буквально каждый уголок, и засажен так плотно, что нечего было и мечтать втиснуть еще хоть что-то.